Днем даже самые простые, казалось бы, приятные вещи оборачивались новой волной горя. Аромат свежезаваренного кофе, который Андрей варил по утрам, хруст еще теплого круассана, вид аккуратных роллов, привезенных из суши-бара, — все это могло вызвать у Лии внезапный приступ слез. Эти запахи и вкусы были слишком нормальными, слишком из того мира, где не было страха и насилия, и их беззаботная обыденность становилась невыносимой. Она брала в руки подаренную Андреем шоколадку, и пальцы сами начинали дрожать — ведь совсем недавно единственной едой для нее национальные блюда, которые готовили сначала в доме Алиевых, а потом — старуха-управительница у Ахмата.
Когда Андрей мягко спросил не хочет ли она, чтобы он купил для нее что-то из косметики, Лия едва не сорвалась на крик, а потом, плача, сказала, что лучше воспользуется самым простым мылом и шампунем, которые принесла Маша, навещавшая их каждый день. Эти баночки пахли так обыденно, просто, что ничем не напоминали ей густой, удушливый аромат духов, который она чувствовала, когда Ахмат был рядом.
Но самым острым и болезненным счастьем стал первый разговор с матерью. После него Лия не могла успокоиться почти два часа. Она просто сидела, обхватив колени, и беззвучно плакала, не в силах поверить, что слышит этот родной, до боли знакомый голос, который она уже и надеялась услышать снова. Что она может просто протянуть руку и снова набрать номер. Она звонила раз пять подряд, не говоря ничего внятного, только чтобы в ответной трубке услышать тихое, полное любви и трепета: «Родная моя», «Доченька», «Солнышко, ты там как?». Каждое слово было бальзамом на израненную душу и одновременно — горьким напоминанием о той пропасти, через которую ей только предстояло перебраться. Слышала счастливый плач Заремы, приветы от которой передавала мама, но говорить с которой у Лии не было сил, слышала урчание их кота, когда мама держала его на коленях. И не могла поверить в это.
Последней каплей, добившей ее окончательно, стали пришедшие утром на третий день месячные. Сильные, болезненные, до унижения физиологические, они одновременно принесли и странное, горькое освобождение — ее тело, наконец, начало восстанавливаться после перенесенного стресса, напоминая, что оно снова принадлежит только ей. Видимо пережитой стресс и насилие вызвали задержку, которую она приняла за беременность.
Но первая реакция была панической. Она захлопнулась в ванной на три часа, отчаянно отскребая следы с белья, не в силах вынести мысли, что Андрею снова пришлось видеть ее в таком состоянии — беспомощную, испачканную, униженную. Именно он, бледный от напряжения, на руках занес ее тогда под душ, и этот стыд ей не забыть никогда.
Теперь она боялась встретиться с ним взглядом. Боялась даже думать о нем, чувствуя, как с каждым часом прикипает к нему все сильнее. Ее отношение к Андрею было сродни ломке — мучительной, навязчивой, всепоглощающей. Каждое его прикосновение обжигало: когда он обнимал ее, она тонула в волне счастья, тут же отравленной горечью собственной недостойности; когда он успокаивал, жаждала раствориться в его силе и заботе, забыв о себе. Она избегала смотреть в его красивое, усталое, до мельчайших морщинок родное лицо, понимая, что никогда даже не предполагала в себе способности на такую всепоглощающую, болезненную зависимость.
И на фоне этого наката чувств лишь ярче вырисовывалась пропасть между ними. Он — воплощение силы и смелости, успешный адвокат, за плечами у которого спасенные жизни и выигранные дела. Его мир был полной противоположностью ее крошечной, разбитой вселенной. Его решимость оттеняла ее малодушие, его острый ум — ее растерянность, его ясные перспективы — ее грязь и ощущение использованности. Он был спасителем, а она — вечным должником, и этот долг висел на ней тяжким грузом.
— Лия, открой, — его голос прозвучал жестко. — Иначе к херам вынесу эту дверь — хозяйка спасибо не скажет.
— Уходи, — выдохнула она из-за двери, сидя под обжигающими струями душа и с остервенением намыливая кожу, пытаясь смыть вместе с грязью чувство унижения.
— Лия, я не шучу! Я сейчас выломаю дверь, а счет за ремонт выставлю тебе. — Он тяжело ударил ладонью по деревянной панели, заставив ее дрогнуть.
— Одним нолем в долгах больше — мне уже все равно! — крикнула она, и голос ее предательски дрогнул.
— Лия, я заберу тебя в рабство на три года, — он с размаху ударил в дверь плечом, — а работа моего личного секретаря — не самая простая и оплачиваемая должность! Ты меня слышишь?
— Да уйди ты! Отстань! Не лезь ко мне!
С треском вылетела заглушка, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Завеса пара вырвалась из ванной.