В ярости Лия швырнула в него почти полный флакон шампуня. Андрей ловко уклонился, пластик глухо стукнулся о кафель. Прежде чем она успела еще что-то предпринять, он сдернул с крючка пушистый халат и набросил его на нее, словно сеть.
Она, ругаясь и рыдая от ярости, стыда и беспомощности, запуталась в длинных полах и рукавах. В этот момент Андрей шагнул вперед, обнял ее через толстую ткань и снова прижал к себе, погасив ее борьбу.
— Ну что ты… что ты, маленькая… — его голос смягчился, стал глухим от усталости.
— Уходи… пожалуйста… — ее просьба уже звучала как мольба, без прежнего огня.
— Уйду…. Вот перенесу тебя на кровать, поставлю тебе фильм, какой скажешь, и уйду.
Она горько качала головой, чувствуя себя ребенком.
— Мне одеться надо….
— Хорошо… я отвернусь. Одевайся.
Он заглянул ей в глаза, и в уголках его губ дрогнула короткая, почти невидимая улыбка. На долю секунды ей почудилось, что сейчас он наклонится и коснется губами ее носа — этот нежный, отеческий жест показался бы сейчас верхом блаженства. Но, конечно, ничего подобного он себе не позволил. Лишь пауза стала чуть дольше, чуть звонче.
А Лия снова вспомнила тот поцелуй. Единственный. Он хранился в ее сердце как запертая в хрустальной шкатулке драгоценность — к ней нельзя прикасаться, можно только смотреть, боясь дыханием запятнать воспоминание. Сокровище, которому не суждено повториться.
Андрей отвернулся, сделав вид, что разглядывает узор на кафеле, и терпеливо стал ждать, пока она оденется. Незаметно для нее, он закусил губу до боли — сдерживать нарастающее, очевидное желание с каждым разом становилось все труднее.
Ни одна женщина за всю его жизнь не вызывала в нем такой разрушительной бури: от бешенства, граничащего с отчаянием, до щемящей, всепоглощающей нежности. И он с ясностью, похожей на приговор, понимал: эта болезненная, невозможная привязанность дарила ему самые горькие и самые счастливые мгновения в его жизни. Он должен будет отпустить ее. Рано или поздно. Он не имел права пользоваться ее уязвимостью, не имел права превращать спасение в долг. Но сейчас... сейчас она была здесь, рядом. Она нуждалась в нем, и это мучительное, сладкое чувство привязывало его к ней все сильнее, с каждой прожитой вместе минутой.
И самое страшное — он не хотел уезжать. В Москве этой магии придет конец. Там у него не будет ни малейшей причины, ни единого законного повода стоять так близко, чтобы чувствовать тепло ее кожи, дышать одним воздухом, слышать, как она переворачивается во сне. Ему снова наденут костюм-тройку его репутации, вручат дипломат с чужими проблемами и вернут в клетку статуса и приличий, а Лия…. Она начнет новую жизнь. И скорее всего, из стыда и желания забыть кошмар сама возведет между ними нерушимую, вежливую стену.
И сейчас, стоя в этой тесной, залитой искусственным светом ванной, глядя на свое уставшее отражение в зеркале, Андрей с внезапной, обжигающей ясностью осознал: он уже ищет — лихорадочно, отчаянно — малейший, хоть самый ничтожный предлог, чтобы оттянуть их отъезд. На день. На час. На пять минут. А в идеале — найти способ быть ей нужным. Всегда. Пусть не как мужчина, пусть только как друг, как защитник, как опора. Лишь бы дышать с ней в одном ритме. Лишь бы слышать, как она зовет его по имени.
Дорогие читатели, хотите насмешить Бога — расскажите ему о своих планах. К сожалению, в выходные мне не только не пришлось отдохнуть, но и заболела моя дочка. Поэтому пока одна глава в день — это мой максимум. Прошу прощенияя за задержку, но увы: мы предполагаем, а жизнь располагает.
43
Дождь барабанил по окнам, выходящим на маленький, промокший до последнего листка парк. Потоки воды вырисовывали на стекле замысловатый, вечно меняющийся узор, стекая вниз и превращая огни вечерней Москвы в размытые призрачные пятна. Лия сидела в темноте своей крохотной комнаты, не включая света, и смотрела в эту водяную пелену, словно надеялась разглядеть в ней ответы на не заданные вопросы.
Могла ли она еще четыре месяца назад предположить, что одно лето способно рассечь жизнь на «до» и «после»? Что хрупкая нить ее собственной судьбы сплетется в такой тугой и кровоточащий узел, куда окажутся втянуты десятки людей?
Девушка тихо вздохнула, закрыла глаза и прижалась горячим лбом к холодной поверхности стекла, ища в его ледяном прикосновении хоть каплю облегчения.
В комнату бесшумно, тенью, проскользнула Зарема и неуверенно присела на край дивана.