Обе девушки сидели в темноте и смотрели на осенний дождь. Обе отчаянно понимали, что их жизнь никогда не станет нормальной, прежней.
— Что мы будем делать, Лия? — тихо спросила Зарема. — Так и прятаться всю жизнь? Ты — от Ахмата, я — от собственных родителей и братьев.
— Кто из них, Зарема? — вдруг спросила Лия. — Кто…. С тобой это сделал?
Девушка вздрогнула.
— Откуда…. Как…
— Меня изнасиловал Ахмат, — Лия посмотрела в глаза сестры. — Я знаю, что чувствую. И ты тоже…. Кто?
— Адам….
— Я так и подумала… — кивнула Алия.
— Два раза… — Зарема ответила на незаданный вопрос. — Сказал, что, если пожалуюсь — они меня убьют. Не чистая я им не нужна…
— Это не ты нечистая…. — глухо ответила Лия, — это они — твари, подонки и насильники. Гнилая, зловонная семья. Аминат…. Ее тоже?
— Нет, — отрицательно покачала головой Зарема, смахивая с глаз слезы. — Ее отец Адаму бы яйца оторвал и в пасть засунул. Дядя Бек, хоть и строгий, но тетю и Аминат любит. Он бы прирезал Адама, как барана. Но… — она всхлипнула, — Аминат тоже…. Обрезанная.
— Да бля….. — выругалась Лия. — Ильшат, да?
Зарема утвердительно покачала головой.
— Старая гестаповка! Надеюсь ей черти все кости по одной в аду достанут! — внутри росла ненависть, густая, смрадная, черная, она заливала все внутри Алии черными чернилами, вытесняя все другие чувства. Она сама, Зарема, Аминат, Айшат и даже Халима — все они были изуродованы, перекроены тем миром, миром садистов и насильников, которые прикрывались благими словами.
Ни одна из них не сможет ни стать счастливой, ни нормально жить. Эти свиньи стоптали, переломали, испачкали все то светлое, что было в женщинах, извратили одних, почти убили других.
Как она или Зарема смогут стать счастливыми, кто из мужчин сможет полюбить их таких: жалких и искалеченных? Как смогут они испытывать счастье в близости? Как смогут доверять, строить семью, любить?
Ответов у Лии не было.
Была только звериная тоска внутри, злоба и ненависть, и зависть.
Зависть к тем женщинам, которые не прошли мясорубку, которые умели улыбаться мужчинам и миру, которые были достойны любить и быть любимыми.
В то время как такие как она и Зарема обречены на одиночество.
Андрей ясно дал понять это.
Почти неделю они жили в Астрахани — он не торопился, давал ей возможность прийти в себя. Его доброта и терпение поражали, он не разу не отвернулся от ее боли, ни разу не скривился в брезгливой гримасе, ни разу не выказал раздражения. И Лия, не смотря на унижение, боль, страхи, шок, чувствовала себя рядом с ним… хорошо. Украдкой любовалась красивым лицом, порой жадно вдыхала его запах, когда он обнимал ее. Когда ухаживал и радовал — чувствовала себя почти… нормальной. Живой. Иногда, лежа в постели ночью и стараясь не уснуть, избегая кошмаров, прислушивалась к его ровному дыханию и думала — каково это, быть любимым таким мужчиной. Настоящим. Сильным. Успешным.
А потом он привез ее в Москву. Они жили в его старой квартире, он нашел им врачей. А Наде помог устроиться на работу.
Лия знала, что он собирает все материалы и готовится защищать их обеих, нет, не в судах, а там, где сделать это и сложнее, но и надежнее — в коридорах власти.
Мало сбежать из того мира, мало обвести хищника вокруг пальца. Нужно окончательно выбить ему зубы и выдрать когти — тогда он перестанет быть опасным. Андрей готовился к большой охоте.
Но вот уже две недели не приезжал к ним — только звонил. С новостями, когда были.
И Лия поняла, что ее мечтам пришел конец. Она была свободна от Ахмата, но не была свободна от самой себя.
Лежа в темноте, она слушала дыхание Заремы на соседней кровати и знала — та тоже не спит. И тоже думает о том, что в свои 18 стала инвалидом, чья жизнь изуродована до предела.
— Ты о нем думаешь? — вдруг едва слышно спросила Зарема.
— О ком? — вздрогнула Лия.
— Об Ахмате… — голос сестры стал почти не различим в тишине ночи.
— Стараюсь не думать, — Лия закрыла глаза, словно это могло отгородить её от навязчивых образов. Это была ложь, и они обе это знали. Она думала о нём постоянно.
— Понятно… — просто согласилась Зарема, поворачиваясь на другой бок, чтобы скрыть лицо. В её голосе прозвучала не обида, а горькое понимание и одиночество.
Лия села на постели и подтянула к себе колени, обхватив их руками. За окном дождь так и не прекратился, монотонно барабаня по стеклу и карнизу, словно отбивая такт их общему безысходному горю.