Они сидели одни в лагере Воронов среди зарослей. Теламон нарочно отослал своих людей искать пропавших собак. Руки Гиласа связаны за спиной и невыносимо ноют, да и ушибленная скула болит.
Теламон ходит кругами вокруг серого пепелища, оставшегося от погасшего костра. Косы раскачиваются, маленькие глиняные диски на их концах постукивают друг о друга. Как же Гиласу знаком этот звук! Теламон возмужал, стал выше, и все-таки этот молодой воин ничем не отличается от того мальчишки, который убегал из дома на пик Ликас к Гиласу и Исси.
– Не собираешься убивать – отпусти, – произнес Гилас.
Теламон фыркнул:
– А воинам что скажу? Пленника духи огня утащили?
– Тогда что ты предлагаешь?
Мальчик потеребил личную печать на запястье.
– В голове не укладывается, – пробормотал он. – Как ты вообще здесь оказался?
– Не по своей воле. Поймали и продали в рабство.
Теламон окинул Гиласа испытующим взглядом:
– Точно не врешь?
– Сомневаешься – глянь на татуировку.
Гилас неуклюже повернулся, показывая отметину на предплечье.
– Но почему тебя именно на Талакрею занесло? Да еще сейчас, когда Коронос… когда мы здесь все вместе?
– Вы мне про свои планы не докладываете. Послушай, Теламон, плевать я хотел на этот распроклятый кинжал. Мне только одно нужно: выбраться с острова и разыскать Исси.
Теламон устремил на Гиласа непроницаемый взгляд:
– Конечно, хочется тебе доверять, но ты меня уже несколько раз обманывал.
– Ты меня тоже.
Теламон дернулся, будто от удара. Отошел к погасшему костру и сердито пнул золу, подняв облачко горького пепла.
Пока бывший друг стоял к Гиласу спиной, тот подумал: может, повалить его на землю? Но Теламон сильнее, вдобавок вооружен. Вместо этого Гилас заметил:
– Я смотрю, ты не особо удивился, что я жив.
– Вообще не удивился, – парировал Теламон. – Это для меня не новость.
– Как ты узнал?
Теламон не ответил.
– Гилас, а ведь я тебя оплакивал, – вместо этого тихо произнес он. – Горевал по дорогому другу. И все это время ты надо мной смеялся.
– Я не смеялся.
– Разве нет?
– Нет, конечно.
Мальчики уныло уставились друг на друга, стоя по разные стороны от пепелища. Вот и от их дружбы осталась одна зола.
Тут из зарослей донеслись мужские голоса.
Теламон поспешно опустился на корточки рядом с Гиласом и сделал вид, будто затягивает веревки потуже.
– Отдадим тебя в кузницу, – прошептал бывший друг. – Попробуй продержаться хоть несколько дней. Говорят, кузнец суров, вдобавок с причудами. Он тебя высечет, но тут ничего поделать не могу. Вмешаюсь – воины заподозрят неладное. Я и так по лезвию ножа хожу. Потерпи уж как-нибудь денька два-три. Надеюсь, сумею посадить тебя на корабль.
Гилас развернулся, насколько позволяли веревки.
– Устроишь мне побег?
– Не ори!
– Но… почему?
– А что тебе непонятно? Ты был моим другом. Даже после всего, что случилось, не могу стоять в стороне и позволить тебя убить. Нет, лучше помогу тебе уплыть с Талакреи и отделаюсь от тебя раз и навсегда.
– Выручишь меня – предашь клан.
Теламон испепелил Гиласа взглядом и язвительно бросил:
– Вот спасибо, и как я сам не сообразил!
Мужчины вернулись. У их ног с поджатыми хвостами бежали три провинившихся пса. Не успел Гилас глазом моргнуть, как Теламон опять превратился в молодого высокомерного командира и рывком поставил Гиласа на ноги.
– Пошевеливайтесь, – рявкнул он.
Обсидиановая дорога шла напрямик через долину. К вечеру они уже добрались до перешейка. Один раз Гилас заметил Пирру: она следовала за ними на расстоянии. Оставалось только надеяться, что ей хватит ума отправиться в деревню. Только бы не пыталась его спасти! Разбойницы нигде не видно. Спустилась маленькая львица с Горы или до сих пор бродит одна среди ядовитых испарений?
Возле перешейка Теламон отвязал лошадь и дальше поехал верхом. Потом они направились к горному отрогу. Когда проходили мимо шахт, рабы трудились в поте лица, расчищая засыпанные стволы. Скоро от обвала не останется и следа. Гилас подумал о ловцах, скрывавшихся глубоко под землей. Казалось, их гнев просачивался даже сквозь каменную толщу.
К кузнице ведет крутая тропа. По обе стороны валяются выжженные шлаки. Гилас бредет, едва переставляя ноги от изнеможения. Воины не отходят от пленника ни на шаг. Чем выше поднимаются, тем громче доносится стук молотов.