– Пришло бы больше, господин, – сказал мне Беорнот, – но народ боится вызвать неудовольствие олдермена.
– И что бы он с ними сделал?
– Отобрал бы их дома. Как им жить без его щедрости?
– Однако ты пришел.
– Ты подарил мне жизнь, господин.
Мой старый дом был теперь занят новым командиром гарнизона – мрачным восточным саксом по имени Веостан, который сражался при Феарнхэмме. Когда я добрался до Лундена и неожиданно появился там ночью, епископ Эркенвальд приказал Веостану меня арестовать, но тот упрямо игнорировал приказ. Вместо этого он пришел повидаться со мной в мерсийском королевском дворце, находившемся в особняке старого римского правителя.
– Ты здесь, чтобы сражаться с датчанами, господин? – спросил сакс.
– Так и есть, – ответила за меня Этельфлэд.
– Тогда я не уверен, что у меня достаточно людей, чтобы тебя арестовать.
– А сколько их у тебя?
– Триста, – с улыбкой сообщил он.
– Абсолютно недостаточно, – заверил я.
Я рассказал ему о своих планах; у Веостана был скептический вид.
– Я помогу тебе, если смогу, – пообещал он, но в голосе его слышалось сомнение.
Сакс потерял почти все зубы, поэтому говорил очень невнятно. Веостану было слегка за тридцать, он был невысоким, но широким в плечах, лысым, как яйцо, с красноватым лицом. Он искусно обращался с оружием, имел суровые манеры, что делало его впечатляющим вождем. Но в придачу он был осторожным.
Я бы доверил ему защищать стену хоть целую вечность, но он не был тем, кто способен возглавить храбрую атаку.
– Ты можешь помочь мне прямо сейчас, – сказал я ему тогда, в день моего прибытия, и попросил одолжить мне корабль.
Веостан нахмурился, раздумывая над просьбой, потом решил, что не многим рискует, выполняя ее.
– Только приведи корабль назад, господин.
Епископ Эркенвальд пытался помешать мне повести судно вниз по реке. Он встретил меня на пристани рядом с моим старым домом. Веостан тактично нашел дела где-то в другом месте, и, хотя Эркенвальд привел свою личную стражу, этим трем воинам не под силу было тягаться с моей командой.
Епископ набросился на меня.
– Я управляю Лунденом, – заявил он, что было правдой, – и ты должен уйти!
– Уже ухожу. – Я показал на ожидающее меня судно.
– Но не на одном из наших кораблей!
– Тогда останови меня, – предложил я.
– Епископ… – вмешалась Этельфлэд, которая была со мной.
– Женщинам не положено говорить о делах мужчин! – повернулся к ней Эркенвальд.
Этельфлэд ощетинилась:
– Я…
– Твое место, госпожа, рядом с твоим мужем!
Я взял Эркенвальда за плечи и повел на террасу, где мы с Гизелой провели столько тихих вечеров. Эркенвальд, куда ниже меня ростом, пытался сопротивляться, но угомонился, когда я выпустил его. Вода пенилась в проломе в старом римском мосту, и мне пришлось возвысить голос.
– Что ты знаешь об Этельфлэд и Этельреде? – спросил я.
– Мужчине не следует вмешиваться в таинство брака, – пренебрежительно заявил он.
– Ты же не дурак, епископ.
Он сердито смотрел на меня снизу вверх темными глазами:
– Благословенный апостол Павел наставлял жен подчиняться мужьям. Ты бы хотел, чтобы я проповедовал иное?
– Я бы хотел, чтобы ты был благоразумным. Датчане хотят искоренить твою религию. Они видят, что Уэссекс ослаблен из-за болезни Альфреда. Они уничтожат власть саксов в Мерсии, а потом двинутся на Уэссекс. Если им удастся задуманное, епископ, тогда спустя несколько недель какой-нибудь датчанин с копьем пропорет твое брюхо и ты станешь мучеником. Этельфлэд хочет этому помешать, и я здесь для того, чтобы ей помочь.
К его чести, Эркенвальд не обвинил меня в предательстве. Вместо этого ощетинился.
– Ее муж тоже желает остановить датчан, – твердо проговорил он.
– А еще ее муж желает отделить Мерсию от Уэссекса.
Он ничего не ответил, потому что знал – это правда.
– Итак, кому ты доверяешь защитить тебя от мученичества? – спросил я. – Этельреду или мне?
– Меня защитит Бог, – упрямо проговорил епископ.
– Я пробуду здесь всего несколько дней. И ты можешь помочь мне или помешать. Если ты будешь спорить со мной, епископ, ты, скорее всего, даруешь датчанам победу.
Эркенвальд посмотрел на Этельфлэд, и по его худому лицу пробежала судорога. Он чуял грех в нашем очевидном союзе, но еще явно думал о картине, которую я ему нарисовал, – о датчанине в кольчуге, вонзающем клинок в его брюхо.