– Они недостаточно мужчины, господин! – крикнула Скади.
– Поклянись! – отозвался датчанин; в его голосе ясно слышалось отчаяние.
– Клянусь, – ответила она нежно.
Харальд развернул коня так, что тот встал боком ко мне. Подняв руку в перчатке, датчанин показал на меня:
– Ты выставил ее голой, Утред Говнюксон.
– Хочешь, чтобы я снова выставил ее так?
– За это ты лишишься глаз, – прорычал он, заставив Скади засмеяться. – Отпусти ее сейчас же, – продолжал Харальд, – и я тебя не убью! Вместо этого я посажу тебя на веревку слепым и голым и покажу всему миру.
– Ты тявкаешь, как щенок, – отозвался я.
– Сними веревку с ее шеи, – приказал Харальд, – и немедленно пошли ее ко мне!
– Приди и возьми ее, щенок! – крикнул я в ответ.
Я чувствовал подъем духа.
«Харальд доказал, что он – упрямый дурак», – подумал я.
Он желал Скади больше, чем желал Уэссекса, даже больше всех сокровищ королевства Альфреда. Помню, я решил, что привел его в точности туда, куда мне хотелось, словно на поводке…
Но тут он повернул коня и показал на увеличивающуюся толпу воинов на речном берегу. А из-за деревьев, густо растущих на дальнем берегу реки, появилась цепочка женщин и детей. То были наши люди, саксы, связанные друг с другом, потому что их захватили в рабство. Люди Харальда, грабя Восточный Уэссекс, без сомнения, хватали каждого ребенка и каждую молодую женщину, каких могли найти, и, кончив забавляться с пленницами, отправляли их на кораблях на рынки рабов во Франкии.
Но этих женщин и малюток привели на берег реки, где по приказу Харальда они опустились на колени. Самому младшему ребенку было примерно столько же лет, сколько моей Стиорре, и я все еще вижу глаза этой девочки, когда та смотрела вверх, на меня. Она видела полководца в сияющей славе, а я не видел ничего, кроме жалкого отчаяния.
– Начинайте! – крикнул Харальд своим людям.
Один из его воинов, ухмыляющееся животное, которое как будто могло побороть быка, шагнул к женщине на южном конце цепочки. Он высоко взмахнул боевым топором, а потом опустил – так, что лезвие раскроило несчастной череп и вонзилось в туловище. Сквозь шум реки я услышал хруст кости и увидел, как кровь брызнула выше головы Харальда, сидевшего на коне.
– Одна! – крикнул Харальд и сделал жест забрызганному кровью мужчине с топором.
Тот быстро шагнул влево, чтобы встать позади девочки, которая вопила, потому что видела, как только что убили ее мать. Вновь взмыло красное лезвие топора.
– Подожди! – окликнул я.
Харальд поднял руку, чтобы удержать топор в воздухе, и издевательски улыбнулся мне:
– Ты что-то сказал, господин Утред?
Я не ответил. Лишь наблюдал, как кровь растворяется в воде, исчезая вниз по течению.
Воин рассек веревку, привязывавшую мертвую женщину к ее ребенку, и пинком швырнул труп в реку.
– Говори, господин Утред, пожалуйста, говори, – сказал Харальд с преувеличенной вежливостью.
Остались тридцать три женщины с детьми. Если я ничего не сделаю, все они умрут.
– Перережьте ее веревку, – тихо приказал я.
Веревка на шее Скади была перерезана.
– Иди, – велел я ей.
Я надеялся, что она переломает ноги, спрыгнув с палисада, но сука гибко приземлилась, взобралась по дальней стороне рва и подошла к берегу реки.
Харальд поскакал к ней, протянув руку, и она взметнулась в седло позади него.
Скади посмотрела на меня, прикоснулась пальцем к губам и вытянула руку в мою сторону.
– Ты проклят, господин Утред, – с улыбкой крикнула она.
Потом Харальд ударил коня в бока и вернулся на дальний берег реки, туда, где женщин и детей вели обратно под деревья с густой листвой.
Итак, датчанин получил что хотел.
Но Скади желала стать королевой, а Харальд хотел меня ослепить.
– И что теперь? – спросил Стеапа низким рычащим голосом.
– Мы убьем ублюдка, – ответил я.
И, как слабую тень в пасмурный день, я ощутил проклятие Скади.
Той ночью я наблюдал за заревом костров Харальда, не за ближайшими в Годелмингаме, хотя они были довольно яркими, а за слабым отсветом более отдаленных огней. И заметил, что теперь бо́льшая часть неба стала темной. Последние несколько ночей огни были рассыпаны по всему Уэссексу, но теперь они стали ближе, значит люди Харальда собирались в одной точке.
Без сомнения, он надеялся, что Альфред останется в Эскенгаме, поэтому собирал свое войско не для того, чтобы взять нас в осаду, но, вероятно, для того, чтобы совершить внезапную стремительную атаку на столицу Альфреда, Винтанкестер.