Я столько всего забыл, но запомнил мгновение, когда Ситрик поднял кольчугу. Я увидел человека, ведущего дюжину захваченных лошадей через разлившийся брод. Двое других тащили тела, чтобы высвободить их из горы трупов у разрушенного моста. У одного из них были рыжие курчавые волосы, второй согнулся пополам, смеясь над какой-то шуткой.
Трое других швыряли трупы в реку, добавляя их к дамбе быстрей, чем та пара могла ее разгрести.
Тощая собака растянулась на улице, где Осферт, незаконнорожденный сын Альфреда, разговаривал с госпожой Этельфлэд. Меня удивило, что она не в церкви вместе с отцом, братом и мужем. А еще то, что она и ее сводный брат, похоже, очень быстро наладили дружеские отношения.
Я помню, как Осви, мой новый слуга, который вел Смоку через улицу, приостановился, чтобы поговорить с женщиной, – тогда я понял, что жители Феарнхэмма возвращаются. Я полагал, что они спрятались в ближайших лесах, едва завидев вооруженных людей на другом берегу реки.
Еще одна женщина, в тускло-желтом плаще, кривым ножом отреза́ла у мертвого датчанина палец с кольцом.
А еще помню иссиня-черного ворона, кружащего в пахнущем кровью небе, и свой бурный восторг при виде птицы. Был ли это один из двух воронов Одина? Услышали ли сами боги о свершившейся бойне?
Я засмеялся, и смех мой выглядел неуместным, потому что, насколько я помню, в тот миг царила тишина. Пока не заговорила Этельфлэд.
– Господин?
Она подошла ближе и пристально посмотрела на меня.
– Утред? – ласково окликнула она.
Финан стоял в паре шагов за ней, а с ним – Сердик, и вот тогда я понял. Понял, но ничего не сказал, а Этельфлэд подошла ко мне и положила ладонь на мою руку.
– Утред? – снова проговорила она.
Кажется, я молча посмотрел ей в лицо. Ее голубые глаза блестели от слез.
– Роды, – произнесла Этельфлэд нежно.
– Нет, – очень тихо проговорил я. – Нет.
– Да, – сказала она просто.
Финан смотрел на меня с болью на лице.
– Нет!
– И мать, и дитя, – прошептала Этельфлэд.
Я закрыл глаза. Мой мир потемнел, стал черным, потому что моя Гизела умерла.
«Wyn eal gedreas».
Это еще из одной поэмы, которую иногда поют в моем доме. Это печальная поэма и потому правдивая.
«Wyrd bið ful ãræd», – говорится в ней. Судьбы не избежать. И «wyn eal gedreas» – всякая радость умирает.
Вся моя радость умерла, и я погрузился во тьму.
Финан сказал, что я выл, как волк; может, я действительно выл, хотя и не помню этого. Горе надлежит скрывать. Человек, который сперва пропел, что судьбы не избежать, продолжил песню словами: должны сковать цепями наши самые сокровенные мысли. От опечаленного разума нет толку, сказал он, и надлежит скрывать печальные мысли. Может, я и вправду выл, но потом потряс руку Этельфлэд и зарычал на людей, сваливавших трупы в реку. Я приказал двум из них помочь тем, что пытались оттащить тела, застрявшие между быками разрушенного моста.
– Позаботься о том, чтобы наших лошадей свели вниз с вершины холма, – приказал я Финану.
В тот момент я не думал о Скади, иначе позволил бы Вздоху Змея забрать ее гнилую душу.
Только позже я догадался, что Гизелу убило проклятие, потому что она умерла в то самое утро, когда Харальд заставил меня освободить Скади. Сердик отправился рассказать мне о случившемся. С тяжелым сердцем он гнал коня через кишащую датчанами страну к Эскенгаму только для того, чтобы обнаружить, что мы оттуда уехали.
Услышав печальную новость, Альфред пришел ко мне, взял за руку и повел по улице Феарнхэмма. Он хромал, и люди расступались, давая нам дорогу. Альфред стискивал мой локоть и, казалось, дюжину раз собирался заговорить, но слова всякий раз замирали у него на губах. В конце концов он остановил меня и посмотрел мне в глаза.
– У меня нет ответа на вопрос, почему Господь посылает такое горе, – сказал он, а я промолчал. – Твоя жена была жемчужиной, – продолжал Альфред. Он нахмурился, и его следующие слова прозвучали тем щедрее, чем труднее ему далось их произнести. – Я молюсь, чтобы твои боги даровали тебе утешение, господин Утред.
Он подвел меня к римскому зданию, которое теперь превратили в королевский дом. В этом доме Этельред неловко взглянул на меня, в то время как дорогой отец Беокка смутил меня, вцепившись в мою правую руку и вслух молясь о том, чтобы его Бог обошелся со мной милосердно. Беокка плакал. Гизела хоть и была язычницей, но он ее любил.
Епископ Ассер, который меня ненавидел, тем не менее произнес ласковые слова, а брат Годвин, слепой монах, подслушивавший Бога, издавал протяжный заунывный звук, пока Ассер его не увел.