Я просто глядел на дым, курившийся над Лунденом, на темноту, пятнающую летнее небо, и желал быть птицей, исчезающей в высоком небе.
Письмо Хэстена возродило в Альфреде жизнь. Это письмо, сказал он, – знак Господней милости, и епископ Эркенвальд, конечно, согласился с ним. Епископ твердил, что это Бог перебил язычников при Феарнхэмме, а теперь совершил чудо в сердце Хэстена.
Виллибальда послали в Бемфлеот с приглашением Хэстену привезти семью в Лунден, где и Альфред, и Этельред стали бы крестными отцами Бранны, Хэстена Младшего и настоящего Хорика. Никто не потрудился притвориться, что глухонемой малыш – сын Хэстена, но в том возбуждении, которое царило в Уэссексе, когда лето перешло в осень, об обмане не вспоминали. Ущербный заложник – я назвал его Харальдом – был послан ко мне домой. Он оказался смышленым мальчиком, и я поставил его работать в оружейной, где он продемонстрировал умение обращаться с точильным камнем и пылкое желание изучить оружие.
Еще я сторожил Скади – никто, казалось, не хотел иметь с ней дела. Некоторое время я демонстрировал ее в клетке у своих дверей, но такое унижение было слишком маленьким утешением за наложенное ею проклятие. Теперь она стала бесполезна в качестве заложницы, потому что ее любовник был заперт на острове Торней, и в один прекрасный день я отвез ее вверх по реке в одной из маленьких лодок, которые мы держали у лунденского разбитого моста.
Торней находился недалеко от Лундена, и с тридцатью людьми на веслах мы добрались до реки Колаун еще до полудня.
Мы медленно поднялись вверх по маленькой реке, но остров оказался – смотреть не на что. Люди Харальда (их было меньше трехсот) построили земляную стену, увенчанную палисадом из колючих кустов. Над колючим препятствием виднелись копья, но крыш мы не увидели – на Торнее не имелось леса для постройки домов. Река медленно обтекала остров с двух сторон, и мы следовали вдоль болотистой местности, за которой я видел два лагеря саксов, осаждавших остров. Два корабля стояли на якоре, оба с командой из мерсийцев; их работа заключалась в том, чтобы никакие припасы не попали к осажденным датчанам.
– Твой любовник там. – Я показал Скади на колючие кусты.
Потом велел Ралле, управлявшему кораблем, подвести нас к острову как можно ближе и, когда мы почти коснулись тростников, потащил Скади на нос.
– Вон твой одноногий любовник-импотент, – сказал я ей.
Несколько датчан, дезертировавших с острова, доложили, что Харальд ранен в левую ногу и в пах. Осиное Жало, очевидно, ударило его под подол кольчуги, и я вспомнил, как клинок стукнулся о кость, как я сильнее налег на него, так что железо скользнуло вверх по бедру, разорвав мышцы и вспоров кровеносные сосуды, и остановилось в паху. Нога загноилась, и ее отрéзали. Харальд все еще жил, и, может быть, его ненависть и пыл вдохнули жизнь в его людей, оказавшихся теперь лицом к лицу с самым мрачным будущим.
Скади промолчала. Она посмотрела на колючую стену, над которой виднелось несколько наконечников копий. На ней была рубашка рабыни, плотно подпоясанная на тонкой талии.
– Твои друзья едят своих лошадей, – добавил я. – И ловят угрей, лягушек и рыбу.
– Они выживут, – вяло ответила она.
– Датчане в ловушке, – пренебрежительно отозвался я. – На сей раз Альфред не будет платить им золотом за то, чтобы они ушли. Когда ударит зима, они сдадутся, и Альфред убьет их всех. Одного за другим, женщина.
– Они выживут, – настаивала Скади.
– Ты видишь будущее?
– Да, – ответила она, и я прикоснулся к молоту Тора.
Я ненавидел ее – и находил, что трудно отвести от нее взгляд. Скади была наделена даром красоты, однако то была красота оружия. Гладкая, твердая и сияющая. Даже став униженной пленницей, немытая и одетая в тряпье, она сияла. Ее лицо было костистым, но его смягчали губы и густота волос. Мои люди пялились на нее. Они хотели, чтобы я отдал им ее для забав, а потом убил. Она считалась датской колдуньей, столь же опасной, сколь желанной, и я знал, что ее проклятие убило мою Гизелу и Альфред не будет возражать, если я ее казню. Однако прикончить ее не мог. Она завораживала меня.
– Можешь идти к ним, – сказал я.
Она молча обратила ко мне большие мрачные глаза.
– Прыгай за борт.