Мы продолжали грести, и он пропал из виду.
Требовалось место, где можно спрятаться, но для этого здесь было слишком много судов.
Где бы мы ни укрылись, с местных лодок все равно нас увидят, и с корабля на корабль полетит сообщение, пока не доберется до Скирнира.
Если мы и в самом деле датский корабль, следующий домой, чтобы провести там темные зимние ночи, Скирнир решит, что мы покинем его воды через два-три дня. Поэтому чем дольше мы тут задержимся, тем больше будут расти его подозрения. А здесь, в предательских мелких водах внутреннего моря, мы были крысой, а Скирнир – волком.
Мы весь день гребли на северо-восток. Продвигались медленно. Скирнир услышит, что мы делаем то, чего он и ожидает, – совершаем переход, – и подумает, что мы станем искать укрытия на ночь.
Наконец нашли такое укрытие в реке на берегу материка, хотя путаница болот, песка и небольших бухточек едва ли заслуживала названия берега. Там были места обитания водяных птиц, заросли тростника и жалкие лачуги. Небольшая деревня стояла на южном берегу ручья, в ней едва насчитывалась дюжина хижин, зато имелась маленькая деревянная церковь. Местные жители нервно наблюдали за «Сеолфервулфом», боясь, что мы можем сойти на берег, чтобы забрать их жалкое имущество.
Вместо этого мы купили у них угрей и сельди, заплатив франкским серебром, и принесли в деревню бочку эля из Дунхолма.
Я взял с собой только шесть человек. Все люди, отправившиеся со мной, были датчанами Рагнара, и мы хвастались удачным летним путешествием в земли, лежащие далеко к югу.
– Наш корабль набит золотом и серебром! – радостно орал я, и деревенский люд молча таращился на нас, пытаясь вообразить жизнь людей, которые отправляются в плавание, чтобы награбить сокровища.
Эль якобы развязал нам языки, и я позволил беседе перейти на Скирнира, хотя и выяснил немного. Он имел людей, корабли, семью и правил внутренним морем. Очевидно, Скирнир был неглуп. Он позволял боевым кораблям вроде «Сеолфервулфа» беспрепятственно плыть мимо, но любому другому судну приходилось платить за проход через каналы на островках, где находилось логово Скирнира. Если капитан не мог заплатить, он терял груз, корабль и, вероятно, жизнь.
– Поэтому все платят, – угрюмо заключил житель деревни.
– А кому платит Скирнир?
– Господин?
Местный не понял вопроса.
– Кто дозволяет ему оставаться здесь?
Но они все еще не понимали.
– У этой земли должен быть господин, – объяснил я, показав в темноту за костром.
Но если и существовал такой господин, позволявший Скирниру править морем, здешние жители о нем не ведали. Даже деревенский священник, парень такой же волосатый и грязный, как и его прихожане, не знал, существует ли господин болот.
– Итак, что же Скирнир хочет от вас? – спросил я его.
– Мы должны давать ему еду, – ответил священник.
– И людей, – добавил другой человек.
– Людей?
– К нему отправляются молодые люди, господин. Они служат на его кораблях.
– По доброй воле?
– Он платит серебром, – нехотя ответил один из местных.
– И еще забирает девушек, – добавил священник.
– Итак, он платит своим людям серебром и женщинами?
– Да, господин.
Они не знали, сколько кораблей у Скирнира, хотя священник был уверен, что только два судна Скирнира размером со «Сеолфервулфа».
Мы услышали то же самое на следующий вечер, когда остановились в другой деревне, рядом еще с одной речкой у лишенного деревьев побережья. Мы гребли весь день так, что материк оставался справа от нас, а острова – к северо-западу.
Скади показала на Зегге, но издалека он мало чем отличался от остальных островов. На многих из них имелись холмики, терпены, но мы были слишком далеко, чтобы рассмотреть детали. Иногда лишь мерцающий темный силуэт терпена виднелся у края моря, говоря о том, что за горизонтом лежит остров.
– Итак, что будем делать? – спросил меня тем вечером Финан.
– Не знаю, – признался я.
Он ухмыльнулся.
Вода лизала корпус «Сеолфервулфа». Мы спали на борту, и большинство команды уже завернулись в плащи и улеглись между скамьями, в то время как Скади, Финан, Осферт и Ролло – главный из людей Рагнара – разговаривали со мной на рулевой площадке.
– Скирнир держит под рукой четыреста человек, – сказал я.
– Может быть, четыреста пятьдесят, – поправила Скади.