Волков чувствовал изменившийся ритм города. Радовался толчее. Вел машину сквозь липкие метельные ворохи. Дуканщики стояли около закрытых лавок, топтались, мерзли, поглядывали на толпу, на небо, на железные замки на дверях, словно старались определить: какая в море погода, годится для плавания, не потопит их утлые лодки?
— Смотри-ка! — сказала Марина, оглядываясь, прижимаясь к стеклу.
По проезжей части, теснясь к тротуару, навстречу метели быстро шла, почти бежала процессия. Передние на плечах, держа за короткие точеные ножки, несли кушетку, и на ней, закутанное в белое, лежало тело. Встряхивалось, колотилось, готовое вот-вот скатиться. Погребальная процессия пугливо выносила из Старого города умершего — быть может, одного из погибших. Неизвестно, мужчина ли, женщина — белая, укутанная в кокон неживая личинка. Волков торопливо проехал, обгоняя вереницу в пурге.
В райкоме им сообщили, что раздача муки хазарейцам назначена после обеда.
— Придут машины с мукой, — сказал Саид Исмаил, подкручивая свой мегафон, укорачивая ремешок. — Вместе пойдем. Очень важное дело. Они должны посмотреть: вчера мы с оружием были, сегодня — с хлебом. Оружие — к врагам, хлеб — к самым бедным. Списки делали. Самый голодный, самый больной, самый старый. Отец нет, отец убит, много детей есть, кушать им нечего. Хлеб даем даром.
— Саид, ну, а как твои*то в Герате? Не собираешься съездить?
— Теперь поеду совсем другой сторона, не Герат. Семья хорошо. Жена боится, говорит, плохие люди ругают. Просит, я приезжал. Я поеду нет, полк иду, замполит. Новый полк сделан, самый лучший, сильный! На фронт иду!
— Подожди, я ведь слышал про этот полк. Командиром назначен полковник Азиз Мухаммад, тот, у которого Френсис, жена, погибла?
— Азиз Мухаммад командир. Я замполит, комиссар. Герат письмо пишу. Ничего! — И он улыбнулся своим чернобровым, добрым, с оленьими чертами лицом, подтягивая ремешок мегафона.
Саид Исмаил собирался на рынок агитировать дуканщиков. «Стали открывать. Больше надо». Волков и Марина решили ехать с ним. Волков правил машину вслед за «уазиком», пробираясь в давке, ловя на себе острые чернильные взгляды.
До путча рынок был иным, наводненным кишащей смуглой толпой. Будто вывалили посреди Кабула огромную груду ящиков, досок, жестяных коробов, скрепили глиной, гвоздями, веревками, прокалили, прокоптили, размалевали красками, навесили вывесок, пустили ввысь дымы жаровен, раскатали в сумрачных лавках огненно-яркие ткани, посадили во все углы сапожников, жестянщиков, брадобреев. Лязг, звяк, гомон, визгливая музыка. Толчея лотков. Банки с корицей и тмином. Горы апельсинов, орехов. Нуристанские из нержавеющей стали ножи. Гератское, лазурное народного дутья стекло. Туркменские ковры. Выращенные на особых землях, на особой воде, под особым солнцем кандагарские гранаты, напоминающие мятые церковные купола. Длиннолицый узбек-северянин торгует лезвиями, парфюмерией. Маленький желтолицый хазареец, надрываясь, несет тюки. Индиец в сиреневой жесткой чалме насыпает пряности. Гончарно-красный худощавый пуштун держит шкуру горного барса, добытого меткой охотничьей пулей. И над всем — синий купол центральной мечети Поли-Хишти.
Саид Исмаил раскрыл дверцу «уазика», возвысился на ступеньке, нацелил на толпу мегафон. Волков поставил «тоёту» рядом, вышел, стараясь прижаться к стене, заслоняя собою Марину.
— Я так ничего не увижу, — сказала она, поднимаясь на цыпочках.
— Зато и тебя не увидят. Саид станет сейчас говорить, а ты переводи. — После минувшей ночи он как бы боялся смотреть на нее, боялся заслонить в себе ее вчерашнее ночное лицо, нес его в себе драгоценно.
И первые вибрирующие, задыхающиеся слова агитатора. Будто ударила по лоткам, жаровням, зеленым изразцам мечети другая сила и страсть. Обугленная, пробитая пулями, зовущая живая душа взлетела, и толпа, дрогнув, отрешившись от хлеба и денег, оглянулась на ее клекот и зов.
— Жители города Кабула! Граждане! Соотечественники! К вам обращается партия, армия и правительство Афганистана!..
— Давай-ка зайдем в эту харчевню, — сказал Волков, задвигая ее плечом в узкую дверь. — Встань вот сюда. Так лучше. Переводи, продолжай!..
— Враги афганского народа — агенты американского империализма и сионизма — пытаются уничтожить нашу свободу, льют нашу кровь, посылают в нас пулю за пулей…
Толпа обступала машину гуще, тесней. Поворачивали к агитатору лица, обращали глаза. Верящие. Неверящие. С шатким колебанием веры. С ненавистью. С желанием понять. Отрицавшие. Глядевшие сквозь прицельную сетку. Медленно ведущие крестовидную паутинку прицела по жарким говорящим губам с проблеском белых зубов. По его рубашке, плащу, останавливаясь на дышащей груди под колоколом мегафона. Волков в напряжении страха ожидал, что раздастся выстрел. Молил, чтобы он не раздался.