Ариубат, наверное, догадывается о том, что творится с Назиром. Как не догадаться, если он целый год никаких других книг, кроме романов о любви, не читает? К тому же, как мы знаем, библиотекарша и сама сгорает от любви к своему Асхату, а влюбленные по каким-то им одним известным приметам хорошо узнают друг друга. Молчит Назир — молчит и Ариубат. Рано или поздно он ей во всем признается — нет ничего тайного, что не стало бы явным.
Пока же Назир и Валентина принуждены общаться только при помощи записок. Беда в том, что влюбленным никак не удается побыть наедине. Приезд почтальона — праздник для геологов: только он покажется вдали — бегут ему навстречу, усаживают, угощают, чем могут, расспрашивают об аульных новостях, обо всем, что делается «на большой земле». Только и успеешь, что передать из рук в руки книгу с заветной запиской и получить в обмен другую. Старик, тот кое-что понимает — поговорит, посмеется и уткнется в свежую газету, будто и нет его вовсе. А Николай этот — как стражник, к ним приставленный. Ни на минуту не оставляет Валю с Назиром наедине.
Отъезд геологов — Назир это прекрасно понимает — означает для него долгую разлуку с Валей. Зимой геологу нечего делать в горах, тут уж ничего не попишешь. Однако парень надеется на то, что зиму они проведут где-нибудь поблизости. Скажем, в Нальчике... Будут обрабатывать в лаборатории материалы летних разысканий. А он нет-нет, да и заглянет к ним ненароком. Предстоящий отъезд Вали в Москву для Назира — полная неожиданность. Если бы он мог предположить, что ему грозит столь долгая разлука с ней, он, наверное, старался бы навещать геологов почаще.
Сегодня Назир сидит в библиотеке, просматривает газеты, журналы — готовится к предстоящему молодежному вечеру. Много красоток попадаются ему на снимках. Но где им всем, вместе взятым, сравниться с его любимой! Как случилось, что он до сих пор не догадался попросить у нее фотографию? «Как только приеду, сразу же попрошу», — думает Назир. Скоро он, однако, в горы не попадет: через два дня комсомольский вечер.
А Валя тем временем тоже готовится к отъезду. Уезжать ей не хочется, и поэтому она особенно не торопится. Николаю же, наоборот, не терпится поскорее вырваться отсюда — подальше и от изрядно надоевших гор, и от удачливого соперника. Он всех тормошит и подгоняет:
— Хорошо бы нам, Валь, организовать перед отъездом горячую баньку! Грязи на нас — по пуду.
— Ты в таких случаях говори о себе, а не о других, — дергает плечиком девушка.
— Это почему?
— А потому.
Николай мрачнеет.
— Ну, до каких пор ты будешь на меня волком смотреть?
— Вовсе я не смотрю на тебя так, с чего ты взял?
— Валь, ну я ведь чувствую, знаю... Как только приедем в Москву, познакомлю тебя с мамой. Она тебе понравится. Я в этом уверен.
— Почему же не понравится — понравится, конечно. Я вообще людей люблю.
— А в частности?
— Назвать?
— Да!
— Не пугайся, Коля, тебя не назову. Тебя я оставляю Тане.
Николай опускает голову. В такие минуты его лицо делается неприятным — брови нахмурены, глаза превращаются в узкие щелочки, резче выступают острые скулы.
— Ну, друзья, косточки мои просят заслуженного отдыха! — провозглашает Борис Петрович, выходя из палатки. Он утеплился — в куртке и ушанке. — Оделись бы вы потеплей, ребята, холодно-то как, бр-р!
— Я одета вполне по погоде, — откликается девушка, — а вот Николай форсит: ворот распахнут, душа нараспашку. — Валя довольна, что Борис Петрович прервал неприятный разговор с Николаем.
— Надень на себя что-нибудь теплое, замерзнешь, — распоряжается Потапов. — Нам перед отъездом болеть никак нельзя. Знаете, как говорят балкарцы: резали-резали быка, а на хвосте нож сломался.
Старик с грустью смотрит на покосившийся навес. Хорошую службу сослужил он им этим летом. Сколько под ним сижено, сколько переговорено, сколько шахматных партий сыграно... И от солнца и от дождя защищал ты нас, старый друг. Только от осеннего холода спасти уже не можешь.