— Это означает, что Аполлон преуспел! — с гордостью сказала сивилла. — Он закончил пророчество!
Я покачал головой.
— Но я не сделал этого. Аполлон встретит смерть в гробнице Тарквиния, если дверь к безмолвному богу не откроет… Всё это?
Пайпер внимательно изучила строки.
— Тут много текста. Стоит ли записать его?
Улыбка сивиллы дрогнула.
— Вы хотите сказать… что не видите этого? Оно прямо здесь.
Гроувер прищурился, вглядываясь в золотые слова.
— Видим что?
— О, — кивнула Мэг. — Конечно, да.
Семь дриад с восхищением наклонились к ней.
— Что это значит, великая дочь создателя? — спросила главная.
— Это акростих, — сказала Мэг. — Смотрите.
Она подбежала к верхнему левому углу комнаты и прошла вдоль первых букв каждой строки, затем перепрыгнула через границу и прошла вдоль первых букв строк второго столбца, всё это время громко произнося буквы: «Б-Е-Л-Л-О-Н-А-К-Т-О-Е-Е-Д-И-Т-Я»
— Вау, — Пайпер в изумлении покачала головой. — Мне до сих пор непонятно, что в пророчестве означают слова о Тарквинии, безмолвном боге и тому подобном. Но, по всей видимости, тебе понадобится помощь дочери Беллоны. Здесь говорится о главном преторе Лагеря Юпитера — Рейне Авиле Рамирес-Ареллано.
Глава 44
Ха-ха, дриады?
«Ха» звучит из уст коня
Пока, мистер Конь
— ДА здравствует Мэг! — закричала главная дриада. — Да здравствует решившая головоломку!
— Да здравствует Мэг! — согласились остальные, сопровождая это падением на колени, ударами копьев о щиты и предложениями сбегать за энчиладами.
Я бы поспорил с тем, что Мэг достойна восхваления. Если бы меня, закованного в раскалённые цепи, только что не пытались освежевать заклинаниями, я бы и сам догадался, что к чему. Также я был уверен, что Мэг понятия не имела о том, что такое акростих, пока я не объяснил ей.
Но у нас были проблемы поважнее. Пещера начала сотрясаться. Пыль сыпалась с потолка. Несколько каменных плит с плеском упали в бассейн ихора.
— Нам нужно уходить, — сказала Герофила. — Пророчество закончено. Я свободна. Это место долго не протянет.
— Мне нравится уходить! — согласился Гроувер.
Мне тоже нравится уходить, но было одно обещание, которое я хотел бы сдержать, как бы сильно Стикс ни ненавидела меня.
Я встал на колени на краю платформы и уставился в пылающий ихор.
— Эм, Аполлон? — спросила Мэг.
— Нам его оттащить оттуда? — спросила одна из дриад.
— Или столкнуть его? — спросила другая.
Мэг не ответила. Возможно, она взвешивала, какое предложение звучит лучше. Я попытался сосредоточиться на пламени внизу.
— Гелиос, — пробормотал я, — твое заключение окончено. Медея мертва.
Ихор вспенился и вспыхнул. Я почувствовал полуосознанную злость титана. Теперь, оказавшись на свободе, он, казалось, думал: «Почему бы не выпустить всю свою мощь из этих туннелей и не превратить местность в пустыню?» Также он, возможно, был не очень рад двум пандаи, амброзии и собственной злой внучке, сброшенным в его прекрасную огненную сущность.
— Ты имеешь право злиться, — сказал я. — Но я помню тебя — твоё великолепие, твою теплоту. Помню твою дружбу с богами и смертными. Мне никогда не быть таким же великим божеством солнца, как ты, но я пытаюсь чтить твоё наследие, помня о твоих лучших качествах.
Ихор запузырился ещё яростнее.
Я твердил себе, что всего лишь беседую с другом. Это не то же самое, что уговаривать межконтинентальную баллистическую ракету не запускаться.
— Мне это по силам, — продолжил я. — Я верну солнечную колесницу. Пока я буду ей править, тебя будут помнить. Я буду следовать по твоему небесному пути четко и уверенно. Но тебе больше, чем кому-либо, известно, что огню колесницы не место на земле. Он должен согревать её, а не уничтожать! Калигула и Медея превратили колесницу в оружие. Не дай им победить! Тебе всего лишь нужно отдохнуть. Возвращайся в эфир Хаоса, мой старый друг. Иди с миром.
Ихор раскалился добела. И я чуть было не подвергся экстремальной чистке кожи лица.
Затем огненная сущность затрепетала и замерцала, словно бассейн, наполненный крыльями мотыльков, — и ихор исчез. Жар рассеялся. Каменные плиты превратились в пыль и посыпались в пустую яму. Ужасные ожоги на моих руках пропали. Трещины на коже сами собой затянулись. Боль упала до уровня агонии «меня-всего-лишь-пытали-шесть-часов», и я, трясясь от холода, упал на каменный пол.