Он согнул свою руку и прорычал «Грррр!», что заставило Мэг захихикать.
— Ер-клеес! — сказала она. — Покажи мне другие растения!
Мистер МакКэффри поставил Геркулеса обратно на полку, а затем вскинул палец, как фокусник («Смотрите!»). Вынув что-то из кармана джинсовой рубашки, он показал Мэг сжатый кулак.
— Попытайся раскрыть, — сказал он.
Мэг потянула его за пальцы.
— Я не могу!
— Можешь. Ты очень сильная. Попытайся хорошенько.
— Грррр! — прорычала маленькая Мэг.
На этот раз ей удалось разжать его кулак, обнаружив семь шестиугольных семян, каждое размером с монету в пять центов. Семена под толстыми зелёными оболочками едва светились, что делало их похожими на флот крошечных НЛО.
— Ооо, — произнесла Мэг. — Можно их съесть?
Её отец рассмеялся.
— Нет, дорогая. Это особенные семена. Наша семья пыталась создать такие… — он слегка присвистнул, — очень долго. И когда мы вырастим их…
— Что? — спросила Мэг, затаив дыхание.
— Они будут действительно особенными, — пообещал её отец. — Даже сильнее Геркулеса!
— Посади их сейчас!
Отец взъерошил её волосы.
— Не сейчас, Мэг. Они не готовы. Но когда придёт время, мне понадобится твоя помощь. Мы посадим их вместе. Обещаешь помочь мне?
— Обещаю, — сказала она со всей возможной для пятилетнего ребенка серьезностью.
Сцена сменилась. Мэг сидела босиком в красивой гостиной Эталеса, где её отец стоял лицом к стене из гнутого стекла, откуда открывался вид на ночные огни города Палм-Спрингс. Он разговаривал по телефону, стоя спиной к Мэг. Она должна была спать, но что-то разбудило её — может быть, плохой сон, может быть, чувство, что папа расстроен.
— Нет, я не понимаю, — сказал он в телефон. — У вас нет права. Эта собственность не… Да, но мои исследования не могут… Это невозможно!
Мэг прокралась вперёд. Она любила находиться в гостиной. Не только из-за красивого вида, но и из-за ощущения полированной твердой древесины под босыми ногами — гладкой, прохладной и шелковистой, по которой скользишь, как по настоящему пласту льда. Она любила растения, которые папа держал на полках в гигантских горшках по всей комнате —
кактусы, цветущие десятками цветов, деревья Джошуа, которые формировали живые колонны, поддерживая крышу и разрастаясь по потолку паутиной пушистых ветвей с зелёными колючими гроздями. Мэг была слишком мала, чтобы понять, что деревья Джошуа обычно так не делают. Ей казалось вполне разумным, что растительность сплелась вместе для того, чтобы сформировать дом.
Мэг любила и большой круглый колодец в центре гостиной — папа называл его Цистерной, — огороженный ради безопасности, но чудесный, ведь он охлаждал весь дом и делал это место безопасным и надёжным. Мэг любила скатываться по пандусу и опускать ноги в прохладную воду бассейна на дне, хотя папа всегда говорил: «Не проводи в воде так много времени! Ты можешь превратиться в растение!»
Больше всего она любила большой стол, за которым папа работал. Он представлял собой ствол мескитового дерева, которое росло прямо сквозь пол и погружалось обратно снова, как кольцо морского змея, разбивающего волны, создавая достаточно изгибов, чтобы сформировать части мебели. Верх ствола был гладким и ровным, идеальная рабочая поверхность. Дупла в дереве создавали закутки для хранения. Лиственные веточки изгинались вверх с рабочего стола, создавая рамку для монитора папиного компьютера. Однажды Мэг спросила, не поранил ли он дерево, когда вырезал из него стол, но папа рассмеялся.
— Нет, дорогая, я бы никогда не повредил дерево. Мескит предложила мне создать из себя стол.
Это тоже не казалось необычным для пятилетней Мэг — считать дерево одушевленным, разговаривать с ним, как если бы ты говорил с человеком.
Однако той ночью Мэг не чувствовала прежнего уюта гостиной. Ей не понравилось, как дрожал голос папы. Она дошла до его стола, но вместо обычных пакетов с семенами, рисунков и цветов нашла пачку отпечатанных писем, скрепленных скобами толстых документов и конвертов — все одуванчиково-жёлтого цвета.
Мэг не умела читать, но ей не нравились эти письма. Они казались важными, властными и злыми. Цвет резал глаза. Он не был таким же красивым, как у настоящих одуванчиков.
— Вы не понимаете, — сказал папа по телефону. — Это нечто большее, чем просто работа всей моей жизни. Это века. Тысячелетия работы… Мне все равно, если это звучит безумно. Вы не можете просто…
Он обернулся и замер, увидев Мэг у стола. По лицу папы пробежала дрожь — выражение на нем сменилось со злости на страх, беспокойство, а потом на натянутую улыбку. Он опустил телефон в карман.