— Нет, Снегирева, школьная программа нацелена на успешную сдачу экзаменов! Поэтому в учебнике нет твоих разговорных сокращений! — учитель начинал выходить из себя.
— Вы не правы, даже в книгах так пишут! — хорошо, что доказательства лежат прямо в классе. Талина еще неделю назад попросила меня дать ей почитать пару книг на английском, а сегодня принесла в школу, чтобы вернуть, поэтому сейчас у меня есть стопроцентная возможность его уделать. — Таля, дай сюда книги! — сестра испуганно протянула мне одну из частей «Гарри Поттера» и «Джейн Эйр», купленные мной когда-то давно в любимом книжном. — Вот, смотрите! Это не разговорный, это литературный язык!
— Мы тут, — англичанин перешел на крик, — не литературу изучаем! Тем более в этих книгах у тебя сплошной подростковый сленг!
— Это где тут подростковый сленг?! У Джоан Роулинг? Или может, его использует Шарлотта Бронте?! В девятнадцатом веке, вы хотите сказать, подростковый сленг?! — моему возмущению не было предела, и я не могла дать разумного объяснения, что же именно так вывело меня из себя.
Никогда не думала, что буду так страшно спорить с учителем: будь он хоть сто раз придурком и другом моего брата, мы все еще на уроке, но ведь он сам меня вывел. Пожалуй, после урока выпью дополнительную таблетку, а то и правда начинаю вести себя, как психованная. Я подозревала, конечно, что англичанин твердолобый, но не думала, что настолько: мои аргументы были простыми и понятными для всех, кроме него, да и у меня не было сомнений в своей правоте. В конце концов, я носитель языка, а он — нет, значит, мне виднее. Продумывая ответ мне, Костик нервно крутил в руках ручку и слегка постукивал ногой по полу. Шумно выдохнув, он завязал светлые волосы в хвост. «Красивый, черт бы его побрал», — неожиданно для себя самой подумалось мне.
Учитель посмотрел на меня уже гораздо спокойнее, без металлического блеска в глазах:
— Ладно, сленг в «Гарри Поттере». У Шарлотты Бронте староанглийский язык, многие выражения устарели, и вообще неясно, как можно в этой книге что-то понимать! — он снова перешел на крик. И кому из нас еще нужны успокоительные?
— Нет, Константин Леонидович! Это вы не хотите понимать! Староанглийский язык — это, простите, Шекспир! «Джейн Эйр» продается во всех книжных магазинах. Нет, вы серьезно думаете, что люди будут покупать ту книгу, которую даже не смогут прочитать?! Это не староанглийский язык, это — средневековые методы преподавания! — я грозно, как мне показалось, нависла над учителем и в сердцах даже стукнула многострадальной книгой по учительскому столу. Черт, надеюсь, он не нажалуется директору: только этого мне не хватало сейчас. Хотя о чем я, что и кому он может рассказать?
— Ладно, Снегирева, — абсолютно ровным тоном произнес классный. — Не срывай мне занятие, будь добра, садись на место. После урока останешься, попробуешь исправить свою двойку.
Так, а вот это мне уже не нравится. Исправить двойку — ладно, да плевала я на оценки, все равно учеба никогда не была моей сильной стороной, за исключением нескольких предметов. Меня больше напрягает то, что остаться надо после урока, а урок, насколько я помню, последний; после него час перерыва, и только потом приходит вторая смена. Целый, мать его, час. Мама, роди меня обратно, я ведь знаю, ты не можешь меня сейчас не слышать. Нервно дожидаясь звонка за своей партой, я вдруг поняла, что оставаться мне вовсе не обязательно: пусть учитель-мучитель спокойно рисует мне «пару», и я свободна, словно птица в небесах,¹ или, как любит добавлять Таля, как сопля в полете. Одна оценка ни на что не повлияет, тем более, что это даже не выпускной класс.
Надеюсь, после урока он меня оставил исключительно ради того, чтобы я исправила двойку? Тут вообще не должно быть ничего личного, мы же в школе. «Но ты ведь и сама не лучше, Снегирева, вспомни вчерашнее», — участливо подсказал внутренний голос. После двух школьных дней я уже и сама стала называть себя маминой фамилией, что очень меня удивило: я не думала, что так быстро привыкну, да и что вообще когда-нибудь смогу. А то, что было вчера, остается вчера. Если бы я знала, что рядом со мной в автобусе ехал мой учитель, то я бы, не задумываясь, послала его подальше от греха, кто знает, чем это все могло бы закончиться. Хотя господи, кому ты, Снегирева, врешь? Конечно, все было бы точно так же, за исключением того, что к своей ученице — да и к сестре друга — он и сам бы ни за что не полез.
Невесть откуда появилось желание морально уничтожить не только Костика, который оставил меня после урока, но вообще всех и каждого, и я в страхе проглотила еще одну таблетку успокоительного: скоро должна подействовать. Я ведь совсем не такая, я терпеть не могу конфликты, но зато люблю ромашки и одуванчики, танцевать под дождем и ездить на пикники с родителями. Впрочем, последнего уже никогда не будет, но мне до сих пор сложно смириться.