Беглый осмотр подвала привел меня к выводу, что сбежать отсюда не получится: единственным выходом была массивная железная дверь, через которую точно не пробраться. Для успокоения совести я попыталась покричать, но выходили только какие-то сдавленные хрипы: в горле пересохло, а в доступности у меня не было ни глотка воды. Несмотря ни на что, мы с ребятами выполнили свою задачу, а то, что не получилось без потерь, — так ведь никто не застрахован.
Я успела поспать уже два раза и по третьему кругу передумать абсолютно все мысли, когда наконец дверь моей импровизированной тюрьмы открылась. Коридор, находящийся за дверью, тоже был освещен одной-единственной лампочкой, свисающей на проводе, — к этому я пришла, навскидку сравнив яркость освещения в подвале и снаружи.
На пороге стоит не кто иной, как Елисеев собственной персоной.
— Надо же, а я уже начал думать, что тебя случайно отправили на тот свет.
— Как будто вы не этого добивались всё время?
Он покачал головой.
— Вовсе нет. Есть разговор. Можешь идти? — ситуация была до невозможности сюрреалистичной, потому что в следующий момент Елисеев… протянул мне руку.
Еле удержавшись, чтобы не плюнуть на протянутую ладонь, я поднялась сама. Уже шагая из подвала наверх, я поняла, что мы не в Елисеевском доме, по крайней мере не в том, куда приехали с ребятами под видом журналистов: это какое-то другое место. Второй дом Елисеева, в котором мы находились, был обставлен похоже, но всё-таки иначе; к тому же, планировка была другой. Куда, черт возьми, он меня притащил? Матерясь сквозь зубы, я плелась за Елисеевым и надеялась лишь на быструю и безболезненную смерть. Почему он меня еще не убил?
Только оказавшись в просторном кабинете, наполненном всеми мыслимыми и немыслимыми предметами роскоши, мой враг номер один снизошел до объяснений, хотя и их, в общем-то, начал с вопроса:
— Ты никогда не задумывалась, почему до сих пор жива? — я молча посмотрела на него, всем своим видом показывая, что не настроена на дискуссии. Мужчина вздохнул. — Просто никто не собирался тебя убивать. Эти идиоты так старательно прятали тебя, будто твоя смерть сыграла бы значительную роль.
«Просто никто не собирался тебя убивать». Вдох.
— Может, чаю? — предложил Елисеев.
— Пожалуй, откажусь, — невесело улыбаюсь краем рта. Хрен знает, что у него на уме.
Мужчина вздыхает.
— Зря. Я же сказал, что твоя смерть не принесет мне сейчас никакой пользы. Ты гораздо ценнее живая, но никто, кроме меня, об этом не думал. Если честно, то и мать твоя мне тоже нужна была живой.
Выдох.
Он продолжает:
— Анастасия владела крайне ценной информацией, которой наотрез отказалась со мной поделиться. Полгода назад должен был погибнуть только твой отец, это был мой способ разговорить твою мамочку: потеряв мужа и поняв, что я не шучу, она вряд ли захотела бы терять еще и драгоценную дочь. В машине должен был быть только один человек, но почему-то вы ехали втроем, и это сорвало все планы. Поначалу я и правда думал, что тебя нет в живых.
Каждое слово — словно нож под ребра.
— Анастасия погибла по ошибке, но тот день, когда я узнал, что ты мало того, что не умерла, а еще и объявилась в Москве, был для меня как праздник, — Елисеев смотрит на меня. — Твоя мать вовсе не была дурой и за столько лет наверняка перестраховалась, поделившись с тобой семейной тайной, подробности которой знала только она, — я плохо понимаю, что он имеет в виду. Неужели у нашей семьи есть еще какие-то секреты? — Если расскажешь сразу, пожалуй, сохраню тебе жизнь.
Я лихорадочно пытаюсь переварить услышанное и хоть как-то уложить это всё в голове, как меня внезапно прошибает осознанием. Настолько абсурдно, что ни один человек не поверит, и меня пробирает истерический хохот. Елисеев удивленно смотрит на меня, пока я пытаюсь успокоиться: наверное, думает, что я сошла с ума.
Отсмеявшись, перевожу дыхание и с широкой улыбкой, а главное, абсолютно честно отвечаю:
— Всё бы ничего, вот только у меня амнезия, — улыбаюсь еще шире. — Я даже не в курсе, знала что-то об этих ваших тайнах или нет.
На его лице — такая смесь эмоций, что мне сто́ит больших трудов не рассмеяться снова.
— Ты врешь.
— Нет, — кажется, улыбка расползлась почти до самых ушей. — Можете смело убивать, я при всем желании ни черта не помню: мне отшибло память как раз после той аварии.