— А что с Елисеевым?
— Жив и здоров, — со злостью выплевывает парень.
До самого вечера Ник честно не попадался мне на глаза, хотя и сам вряд ли горел желанием меня видеть; я бы подумала, что его и вовсе нет дома, но уличная обувь стояла на коврике в прихожей, а сам брат, скорее всего, отсиживался у себя на чердаке, который гордо именовал вторым этажом. Паша с Люсей, поужинав с нами, уехали к себе домой, хоть Таля и предложила им остаться на ночь: диван в гостиной, где почему-то почти никто не проводил свободное время, был раскладным.
Я упустила момент, когда сестра стала такой хозяйственной и гостеприимной, но она уже намеревалась постелить в гостиной Косте, которому точно нельзя было никуда уезжать на ночь глядя: по сути он еще не закончил реабилитацию, и даже такие нагрузки, как вождение в позднее время, были вредны. Шепнув Тале, что разберусь с этим сама, я утаскиваю парня в свою комнату.
— Это неудобно как-то, — смущенно возражает он. Надо же, еще утром его всё устраивало. В автобусе, надо сказать, тоже.
— Неудобно, когда сын на соседа похож, — ворчу я.
Костя делает последнюю попытку:
— Ник…
— Перебесится, — безапелляционно ставлю точку. — Первые сорок лет детства самые тяжелые.
Засыпать вместе — ничуть не менее приятно, чем просыпаться. Правда, среди ночи я несколько раз подрываюсь, потому что мне снятся трупы и море крови, и, хоть в моих снах я просто наблюдаю со стороны, но мне кажется, что всех этих людей убила я. Кошмары ощущаются настолько по-настоящему, что после пробуждения нестерпимо тянет бежать, но непонятно, куда: то ли спасать мир, то ли в окно. Чертыхнувшись, вспоминаю, что комната на первом этаже, и это начинает понемногу возвращать в реальность.
— Маленькая, ты чего? — спросонья спрашивает Костя. Часы показывают четыре часа утра. Надеюсь, я хотя бы не кричала во сне.
Собираюсь огрызнуться, что никакая я не маленькая, но вместо этого доверчиво жмусь к теплу ставшего таким родным человека.
— Я убивала людей, — испуганный шепот, как будто прямо сейчас должно произойти что-то непоправимое. — Не только вчера, еще летом, но тогда это было как-то издалека, я даже не видела их смерть и не осознавала, что сделала, — мне по-настоящему страшно, и я не знаю, что с этим делать.
— Тише, — парень мягко гладит меня по волосам, — всё хорошо. С нашей жизнью иногда это необходимо, — его голос, такой уютный и спокойный, вселяет надежду.
Спать больше не хочется, и я поднимаюсь, чтобы соорудить на всех более-менее приличный завтрак. Я чувствую себя полностью разбитой: даже вещи надеваю вчерашние, а уговоры самой себя взять в руки хотя бы расческу, чтобы не заработать колтунов, занимают еще несколько минут. Пока я взбиваю омлет из десятка яиц, Костя заваривает нам кофе, колдуя над туркой что-то непонятное.
Глоток бодрящего напитка возвращает меня к жизни, а допив чашку, я готова даже на такой подвиг, как легкий макияж: у меня под глазами такие синяки, что Костя, увидев их, наверняка только чудом не стал заикой. Потихоньку дом просыпается, и я вывожу Бродягу на прогулку: мне тоже не помешает свежий воздух. Времени хватает как раз, чтобы вернуться к завтраку — Ник демонстративно отказывается и уходит обратно к себе есть кривоватый бутерброд собственного приготовления — а потом отправиться на собрание. Костя всё еще недоволен, что его отец в какой-то степени втянул меня в это, но в итоге признает его правоту: нельзя обезопасить меня против моей воли, так лучше уж тогда научить защищаться от реалий такой жизни.
Дима едва может встать с кровати, но всё-таки едет с нами, несмотря на Талины протесты и угрозы вызвать медиков, которые точно никуда его не отпустят. Чтобы успокоить внезапно разыгравшиеся нервы, я грызу предусмотрительно захваченное с собой яблоко: это действительно помогает. Мы добираемся довольно быстро, несмотря на то, что обычно в такое время вся Москва стоит в пробках. Димас ехидно улыбается и говорит, что просто у нас «блатные номера» — я хочу спросить, что это значит, но решаю отложить вопрос на потом: мы уже на месте.
По мере того, как я подробно рассказываю о времени, проведенном у Елисеева, дядин взгляд меняется со строго-сурового на ласковый и полный доброты: неужели он наконец перестанет быть вечно недовольным мной и начнет хоть немного уважать хотя бы за то, что я принесла действительно стоящую информацию? Нащупав в кармане джинс впопыхах засунутый туда перстень, про который я уже успела забыть, извлекаю его на свет и показываю всем: в основном, конечно, дяде, ведь если кто-то и обладает хоть какими-то сведениями, то только он.