Ночью Костя прижимает меня к себе так, будто в любой момент, пока он спит, я могу встать и, подобно птичке, упорхнуть в окно нашего первого этажа, но зато я сплю без кошмаров, в отличие от прошлого раза, и мне даже удается выспаться. А утром, убедив Талю в срочности дела, мы стекаемся в бабушкину комнату, которая временно служит пристанищем Димаса. Я вздыхаю и пытаюсь собраться с мыслями: что-то подсказывает, что именно я должна начать этот разговор. Найти бы еще слова.
— Ребят, — я обвожу взглядом всех присутствующих. На удивление, здесь даже Костя, который видел Пересмешницу всего только раз: тогда, когда летом мы убегали от облавы, устроенной Елисеевскими людьми. — Прошло уже два дня, а мы до сих пор не говорили о самом главном, — понять бы еще, почему так тяжело дается каждое слово, — о Зое.
Дима сразу встрепенулся, но тяжелая Пашкина рука удержала его на месте.
— Лежи, — а затем друг обращается то ли ко всем нам, то ли ко мне одной: — Сразу надо было обсуждать, а не тогда, когда Димас уже натворил дел.
Я невольно напрягаюсь.
— Можно конкретнее?
Дима смотрит на меня глазами побитой собаки.
— Да там ничего особенного-то и не было. Это так, мелочи.
Паша даже поперхнулся.
— Ничего себе — так. Чуть не взорвать уцелевший дом Елисеева — это для него ничего особенного. Это «так, мелочи».
— Что? — слышится сразу с нескольких сторон.
Что? Что он пытался сделать? Слабо верилось, что наш Димас способен на такое, но новость о Зое ударила по нему больше, чем по кому-либо, и я бы даже подумала про великое и вечное чувство, если бы не знала, что это не так. Дима действительно любил ее, но как младшую сестру: и слишком уж часто говорил, как Зоя похожа на него в том же возрасте. Только сейчас я поняла, что несмотря на разность испытываемых ребятами чувств, без Зои Дима как-то враз осиротел: эта колючая девчонка, которая не открывалась никому и наблюдала за всем вокруг с насмешливой улыбкой, окружила парня такой заботой, что никому и в жизни не снилась. Сам же парень всегда был настолько на своей волне, что не замечал таких очевидных вещей.
— Ты головой вообще думаешь? — Тоха, забыв о ранении Димаса, пару раз встряхивает его за плечи. — Ты же там чуть концы не отдал, — Дима молчит и отводит взгляд, и я готова умолять, лишь бы он сказал хоть что-нибудь — вообще что угодно — но друг не издает ни звука.
Только когда я сажусь на корточки перед кроватью и легонько сжимаю его плечо, вынуждая посмотреть мне в глаза, Дима отвечает тихо-тихо:
— Так и должно было быть. Я всё решил.
Этого следовало ожидать, я ведь знаю Диму, но почему-то его слова — словно удар под дых.
— Почему? — осторожно спрашиваю, лишь бы не спугнуть.
— Я виноват в ее, — друг пытается унять дрожь, — в ее смерти, — заканчивает почти что шепотом.
— Что ты такое говоришь? — от возмущения Люся даже подпрыгивает и едва не замахивается, чтобы отвесить ему затрещину.
— Я разрешил ей пойти с нами, — в его глазах плещется такое отчаяние, что хочется утопиться. — Если бы не я, она была бы жива.
— Тогда бы позвал меня с собой, — я поднимаюсь и отхожу к окну, скрестив руки на груди. — Ты не гадалка и не мог предвидеть такой исход, всё ведь было по плану. А вот я, — что-то необъяснимое раздирает грудную клетку изнутри, отчаянно рвется наружу, — я не смогла ее защитить, когда было нужно.
Таля подает голос.
— Твоей вины здесь нет, — она переводит взгляд с меня на Диму и обратно. — Сама же говорила, что Елисееву нужна была живой только ты. Мы все, — она подчеркивает эти слова, — всё сделали правильно.
Я стараюсь не думать о том, что было бы, если бы Зоя не бросилась тогда под пули. Ведь не было гарантии, что в Димаса прилетит, и у нас всё еще был шанс выбраться вчетвером целыми и невредимыми, но… Неизменное дурацкое «но». Нет, всё-таки не стоит говорить Диме правду: если без этого действительно будет никак, он поймет сам, но скажи я сейчас, всё станет только хуже. Это слишком личное и слишком их, чтобы я влазила туда со своими наблюдениями и замечаниями. Точно так же дядя Игорь влез в мое представление о маме, вот только я сама его об этом попросила, а это существенная разница.
— Нужны похороны, — несмело предлагает Люся. — Пустой гроб — это неправильно, да и приходить некому, кроме нас, — поспешно объясняет она, словно боится, что перебьют, — но нужен же хотя бы памятник. А то получается так, что наша Зоя вроде и не жила вовсе.