Получилось так, что парень при всем желании не мог вернуться к себе домой: его жилище взорвали спустя пару часов после того, как Костя подверг той же участи загородный дом Елисеева. Собственно, если бы с бабушкой об этом говорил Ник, придумав какую-нибудь убедительную легенду, было бы еще ничего — это ведь его лучший друг — но из моих уст фраза наподобие «Это Костя, и он будет жить с нами» звучала бы слишком однозначно.
Все вокруг такие жизнерадостные, что бабушка и правда начинает что-то подозревать, и я, чуть не уронив на пол тяжелый заварник, выдаю первое, что приходит в голову:
— Бабуль, а можно Костя пока поживет у нас?
Пока бабушка пытается осознать услышанное, Ник, издав какой-то непонятный булькающий звук, смотрит на меня страшными глазами и спешит объяснить:
— Да-а, — он тянет «а» непозволительно долго, но всё же успевает придумать: — просто у него сейчас ремонт.
По бабушкиному взгляду видно, что она не верит ни единому слову: слишком уж хорошо она нас знает — но разрешает и даже не задает вопросов, видимо, не желая сподвигать нас на еще большее вранье. Всё-таки святые люди — бабушки.
Я пытаюсь понять, в какой именно момент мое решительное намерение признаться бабуле во всём перешло в панические старания сделать так, чтобы она ни о чем не узнала — может, как раз для нее будет безопаснее оставаться в неведении? Наш дом — не самое спокойное место; мы-то все готовы к рискам и знаем, как всё может для нас закончиться, но бабушку никто, собственно, не спросил, и лучше бы увезти ее подальше, чтобы уберечь в случае чего. Думать о таком случае отчаянно не хотелось, да и тогда придется всё рассказать бабуле; неужели и правда нет других вариантов?
Только сейчас я по-настоящему начинала понимать, почему Костя с Ником до последнего ничего мне не говорили: просто они старались оградить меня от происходящего настолько, насколько это было возможно. Что бы ни сказал обо мне Ник, но он-то уже проходил через это и хотел выкроить для меня хотя бы еще несколько месяцев спокойной жизни. Теперь-то я понимала, что все мои весенние переживания и тревоги были мелкими и незначительными по сравнению с тем, во что я ввязалась потом, и если бы вдруг я сейчас оказалась на месте Ника, то, наверное, тоже всеми силами скрывала бы правду.
С другой стороны, бабушка могла что-то знать — она ведь была рядом все эти годы — но выведать у нее что-либо, не вызвав подозрений, не представлялось возможным. Вопрос был слишком личным, чтобы выносить его на общее обсуждение, поэтому я решила просто посоветоваться с Талей и, возможно, Ником, хотя желания общаться с ним после всего, что он натворил, у меня не прибавилось.
Правда, этот разговор отложился на неопределенный срок: до Хэллоуина оставалась всего неделя. Подготовить школьное мероприятие не стоило огромных трудов, но тридцать первое октября приходилось на предпоследний день четверти, и гораздо больше времени и усилий уходило у нас с Талей на спешное исправление четвертных оценок. В выпускном классе это было действительно важно, и хоть меня немного успокаивала мысль о том, что мамин школьный аттестат ей вообще никак не пригодился, но всё равно конец октября уничтожил добрую половину моих нервных клеток.
В понедельник мы собрались на очередном совещании, и, задержавшись после, я смогла наконец выкроить несколько минут дядиного времени.
— Пожалуй, нам пора наведаться к ювелиру, который изготовил копии кольца, — решительно заявляю я. — Если дедушка обратился к нему с такой ответственной задачей, значит, и раньше заказывал у него украшения. Ты ведь должен помнить.
— Да, всё верно, — дядя смотрит на меня с долей уважения. — Яхонтов Кирилл Дементьевич, потомственный ювелир.
— Отлично, — бросаю я, уже вставая со своего места. Какая, однако, подходящая фамилия для мастера по драгоценностям. — Поехали.
— Джина, — отвечает почему-то Костя. — До революции он делал украшения для царской семьи и для некоторых дворян, в том числе и Снегиревых.
Я так поглощена предчувствием скорой разгадки, что понимаю не сразу.
— Сколько же ему лет?
— На момент смерти было сто восемь. Он умер десять лет назад.
От таких новостей у меня чешутся руки что-нибудь сломать или разбить, желательно вдребезги.
— Мы что-нибудь придумаем, — обещает Костя, — правда.
Как и всегда, ему хочется верить, но школа отнимает всё время, и думать о семейных делах просто некогда. Пока мы с Талей пытались вытянуть химию и физику хотя бы на тройки, Ник днями и ночами проверял бесконечные контрольные и тесты, которые мы решали на его уроках. Брат засиживался в школе допоздна, домой приходил только переночевать и очень удивился, когда утром тридцать первого мы торжественно положили перед ним распечатанный сценарий праздника. Он даже отпросил нас с уроков — благо, нам оставалось исправить только отметку по географии — чтобы мы украсили зал.