В ответ дядя качает головой.
— Боюсь, он слишком хорошо помнит девяносто четвертый год, и, судя по тому, что ты рассказывала, до сих пор не хочет смириться, — он прав, но разве теперь нам и дальше придется шарахаться, давая Елисееву всё больше и больше власти? — Если мы соберем всех наших сторонников, в особняке или где бы то ни было, он не упустит случая напасть и покончить со всеми разом.
— Как будто он сам сильно бессмертный, — хмыкаю я. — А вообще мне решительно не нравится, что мы порой прячемся от него, как кролики от удава, — я закуриваю новую сигарету, — основатель семьи был львом в человеческом обличии, и мне очень жаль, что из его детей львицей стала только моя мама, — прекрасно осознаю, что поднимаю сложную тему, и мне не стоит вызывать болезненные воспоминания, но подобная манипуляция сразу же дает желаемый результат.
— Хорошо, — вздыхает дядя, потирая переносицу, — что ты предлагаешь?
Я сразу же беру инициативу в свои руки.
— Было бы неплохо установить охрану, желательно усиленную, — на этом мои идеи заканчиваются. Наверное, дядя был прав, и мне вообще не нужно лезть в семейные дела.
— Мам, ты же знаешь, что я терпеть не могу пиджаки, — раздраженно вздыхаю я, сжимая в руках протянутый мамой черный жакет.
— Прости, дорогая, но таков дресс-код для переговоров.
Мама крутится перед зеркалом, поправляя макияж с практически неизменной алой помадой. Ее кричаще-красный костюм вызывает сомнения в том, что ее родного отца, а моего дедушки, не стало буквально несколько часов назад, и я не могу удержаться, чтобы не спросить, не слишком ли яркий наряд она выбрала для траура.
— Кто-то из семьи должен, доченька, — шепчет мама. Она старается не подавать вида, но от меня не скрывается то, что ее буквально разрывает на части от утраты.
Почему-то мне больше не хочется спорить, и я покорно натягиваю ненавистный пиджак поверх черного платья: тоже чересчур откровенного в такой ситуации, но других мама мне не предложила. Я едва научилась ходить на каблуках, и еще ни разу не пробовала это делать на улице, но хочу быть такой же крутой, как мама, хоть и не всегда ее понимаю. Мне хочется разреветься снова, но пока что нельзя: потечет тушь. Мама держится просто каким-то чудом: она сохраняла самообладание даже при дяде Игоре и тете Лене, и при бабушке, но потом, закрывшись в комнате, плакала навзрыд часа два и чуть не убила меня, когда я это увидела.
— А зачем нам переговоры? — осторожно спрашиваю я.
— Глава семьи мертв, — мама трясет головой, смахивая новые слезы, — а это всегда сулит большие перемены. Обстановка напряженная, семья уязвима, как никогда раньше, — объясняет она. — В таком случае мы имеем право созвать переговоры и ввести либо временное перемирие, либо мораторий на нападение.
— И сколько длится перемирие?
— Мораторий на причинение вреда членам семьи действует один месяц, — в маминых глазах вдруг появляется какой-то дьявольский блеск, — перемирие он никогда не получит.
Мамины слова звучат достаточно необычно; год назад я слышала о чем-то подобном, но не то чтобы меня тогда это сильно интересовало. Я в курсе, что у нас есть друзья и враги, и главный — если не единственный — Владимир Елисеев. Это имя в семье почти под полным запретом, и я не рискую произносить его лишний раз.
— Ты про того, — я прокашливаюсь, стараясь подобрать более-менее приличное слово, но так и не могу придумать подходящее.
— Когда речь идет про ублюдка Елисеева, в выражениях разрешаю не стесняться, — в комнату заходит папа. — Все давно в сборе, ждут только вас, — он обнимает нас с мамой, — можем ехать?
Воспоминание прокручивается в голове настолько стремительно, что никто в зале не успевает продолжить диалог: со стороны, наверное, кажется, что я взяла паузу, обдумывая другие варианты, а потому я делаю вид, что это именно так.
— Или, например, мы можем ввести мораторий на нападение, тем самым обеспечив неприкосновенность семьи, — я едва заметно подмигиваю Тале, мечтая прибить ее, а заодно и Ника с Костей за то, что не рассказали мне такое. — Думаю, сможем сделать то же и для наших гостей.
Дядя вновь качает головой.
— Для этого нужна достаточно веская причина. Такое случалось всего четыре раза за всё время, и сейчас не произошло ничего настолько важного, чтобы созывать переговоры, — с грустью в голосе рассказывает он. — Чаще всего это происходит, когда наступают неспокойные времена, — господи, разве у нас они когда-нибудь бывают другими?