— Ладно, пойдем. Покажу тебе Питер, — шепчу ему в губы и, не дав опомниться, тяну в ту сторону, где, по моему мнению, должен был находиться Казанский собор.
В Эрмитаж мы попали только ближе к вечеру: практически весь центр города состоял из достопримечательностей, мимо которых невозможно было пройти. Правда, до Ван Гога, которого я так хотела увидеть, мы не добрались: после трех часов поисков мы обратились к работнице музея, которая объяснила, что все импрессионисты находятся в каком-то штабе, а времени на его посещение у нас уже не хватало. Зато мы увидели пару картин Да Винчи и Рембрандта, которые привели меня в щенячий восторг.
— Смотри, это «Даная»! — пищала я, едва не забыв о том, что здесь нельзя шуметь. — Между прочим, единственная голая женщина, на которую я разрешаю тебе смотреть, так что наслаждайся моментом, — добавляю совсем тихо, чтобы точно никто больше не услышал.
Губы парня трогает слегка ошалелая улыбка.
— Ты мне… разрешаешь?
— Ну да, а что? Это же искусство, в конце концов, — невозмутимо отвечаю я, продолжая рассматривать картины как ни в чем не бывало.
Костя исправно ходит следом за мной, правда, уделяет произведениям искусства чуть меньше внимания, обдумывая что-то.
— Ты. Разрешаешь. Мне. Разрешаешь. Ты? — выделяя каждое слово, переспрашивает он, улыбаясь всё шире.
— Могла бы и не разрешать, но я сегодня добрая, — я показываю парню язык и приближаюсь к «Возвращению блудного сына». Вспоминая семью, сейчас я понимаю глубину смысла этого полотна как никогда раньше, и молча стою рядом, всё больше напитываясь чувствами.
Когда мы двигаемся дальше, Костя продолжает разговор.
— Ты же понимаешь, что это…
— … бессмысленно? — я поворачиваюсь к нему. — Не смеши, мы ведь оба понимаем, что ты от меня без ума, — я одаряю парня кокетливой улыбкой. Если мое утверждение неверно, то я вообще не понимаю, чего ради… это всё.
— Да, это так. Но если я что-то захочу сделать, — Костя пытается поймать мой взгляд, — я про жизнь в целом, то, — воспользовавшись паузой, он всё-таки смотрит мне в глаза, — я не тот человек, которого ты сможешь остановить. Семья накладывает на каждого свой отпечаток, а я варюсь в этом самого детства, хоть и не по своей воле, — казалось, что Костя говорит вполне свободно, но я видела, с каким трудом ему дается каждое слово.
— Знаю. Я не могу специально удержать тебя от чего-либо, но, — господи, как же трудно не отводить взгляд, — ты всегда делаешь выбор в пользу меня, не думал, почему? — было бы здо́рово воспринимать этот диалог как какую-нибудь игру, но тема действительно была очень важна: в круговерти событий у нас не то чтобы было много времени на разговоры по душам.
— Просто потому, что ты есть, — без раздумий отвечает парень.
Я улыбаюсь, хоть и получается как-то криво.
— В точку.
— Слушай, а это законно вообще?
— Хрен знает, — мы подходим к лестнице и начинаем спускаться на первый этаж, к выходу.
— Но это имеет смысл, черт возьми, — парень запинается, а затем я замечаю на его лице рассеянную улыбку, — я ведь и правда принимаю все решения, думая о тебе. Это масонский заговор, да? — я лишь тихо смеюсь. — Ладно, понял, — Костя поднимает руки в капитулирующем жесте, — это любовь. Прости, — вдруг задумчиво добавляет он, — мне всегда тяжело даются разговоры о чувствах, и порой проще перевести всё в шутку, — в ответ я, поддавшись внезапному порыву, поднимаюсь на носочках и трусь щекой о крепкое плечо. — Ты самое дорогое, что у меня есть, — мужская рука ложится на мою талию, — если честно, до сих пор не верится, что так вообще бывает.
— Не поверишь, но мне тоже.
Конечно, не мне было рассказывать Косте о любви: даже если я испытывала до него подобные чувства, то до сих пор этого не вспомнила, да и вряд ли когда-нибудь смогу. Не думаю, что я правда любила кого-то из своих бывших, ведь в Лондоне я следовала старому как мир правилу: у крутой девчонки должен быть крутой парень. Это я тоже узнала от Талины, хотя по ее словам, в Джейка, своего последнего парня до аварии, я была действительно влюблена. Но если я не чувствовала к нему ничего, когда очнулась, это ведь нельзя правда считать за любовь или влюбленность, или что-то похожее, верно?
Всё равно я плохо знаю, что такое любовь и как она выглядит, и я не могу дать осмысленного ответа на вопрос, можно ли назвать любовью то, что у нас с Костей. Когда-то давно, еще летом, словно в другой жизни, Зоя по кличке Пересмешница сказала мне, что нет дела до того, что я знаю и помню: важно лишь то, как я чувствую, а верный ответ — он всегда на поверхности. Я чувствую, что быть рядом с Костей — бесконечно правильное и, может быть, единственное, что осталось в этом мире настоящего; если я чувствую любовь, значит, это и есть она.