Парень вдруг выглядит таким уставшим и несчастным, что хочется покрепче закрутить его в кокон из одеяла и спрятать от всего остального мира.
— Да, жилплощадь Лев Геннадьевич поделил между внуками, — подтверждает Костя, — тебе по завещанию достался дом, Нику — дача, а Тале — квартира, где она провела часть детства. Черт, — он зарывается руками в волосы, пропуская светлые пряди через пальцы, — да хоть когда-нибудь что-нибудь будет у нас нормально?
Я догадываюсь, что нет, но не рискую произнести это вслух.
— Я сказала, что такой не знаю, приплела незнакомых мне соседей и отправила его куда подальше. Возможно, он должен был что-то выведать и не хотел лишнего шума? — задумавшись, я продолжаю строить теории.
Костя закуривает.
— Знаешь, я ведь никогда не хотел связываться со всем этим, — в его взгляде такая пропасть, что я сама рискую туда провалиться. — Еще в детстве было интересно, но после того, как маму убили, я решил отказаться от всего, когда вырасту, чтобы никогда не подвергать своих близких опасности, — парень берет новую сигарету. — Я вырос, взбунтовался, наперекор семье поступил в педагогический, то же самое сделал и Ник. А три года назад не стало Льва Геннадьевича, и начался такой хаос, что мне пришлось вернуться: если честно, я боялся, что в нестабильный период может пострадать кто-то из семьи.
Кажется, вместе с Костей не жалко даже провалиться: даже если насовсем.
— Но… три года назад ты ведь сам это выбрал? — осторожно уточняю я, боясь спугнуть момент.
— Сам, — он кивает, — и не планировал больше ничего менять, — глядя, как парень снова тянется к пачке, я следую его примеру. — Я знаю, что нужен семье, и всё, в общем-то, было хорошо, — он запрокидывает голову назад, выдыхая дым в потолок, — а потом в мою жизнь ворвалась ты, — Костя изображает что-то, очень похожее на улыбку, но я слышу совсем другие эмоции. — Я ведь никогда не прощу себе, если с тобой что-то случится, — хриплым голосом заканчивает он.
Я очень хорошо его понимаю: во мне перманентно существовало желание обезопасить всех дорогих мне людей, но на своем же опыте я знала, что это невозможно. Каждый из нас в какой-то момент сделал свой осознанный выбор и знает, к чему это может привести, но это знание — вовсе не причина отступать.
— Я тоже, — подобравшись ближе, я обхватываю руками его торс. — Я знала, на что иду, — замираю в попытке подобрать нужную фразу. — Всё будет хорошо, главное верить, — прикрываю глаза и чувствую, как широкая теплая ладонь накрывает мои пальцы, сцепленные в замок. — Я ведь однажды уже чуть тебя не потеряла, — добавляю совсем шепотом. Почему-то только сейчас я окончательно понимаю, что исход мог быть совсем другим, и от страха, что это вдруг и правда произойдет, всем телом жмусь ближе.
Прежде, чем поднимать на ноги всю семью, мы начинаем рассуждать логически: пока действует мораторий, явно же нам не могут причинить никакого вреда. Мне удается связаться с Александром Васильевичем Гордеевым, который, если я правильно запомнила, держит под контролем практически весь город, и буквально через несколько часов выясняется, что наш ночной визитер был не из местных.
Из подозрений остается только Елисеев: кажется, от него исходят вообще все наши беды и головные боли. Плюнув на всё, Костя предлагает уехать отсюда к чертовой матери, но уверенность в нашей безопасности не дает мне поддаться такому соблазну, и мы продолжаем думать дальше. Наверняка этот тип должен был здесь что-то узнать или найти, а поскольку мы нигде не афишировали свою поездку, то человек растерялся и мог принять меня за хозяйку квартиры.
Если он и узнал меня, то не подал вида, хотя тогда он вообще не стал бы упоминать Талю; даже после двух чашек крепкого кофе мозг отказывается соображать, и, плюнув на попытки разобраться самостоятельно, я звоню сестре. Про то, что у нее есть квартира, Таля оказывается ни сном ни духом, но подтверждает, что после Нового года нигде не отсвечивала и вообще почти не выходила из дома. Как назло, именно в это время поблизости находится дядя, который, услышав обрывок нашего разговора, требует немедленно возвращаться домой.
Несмотря на прекрасную погоду и не менее прекрасный Питер, пришлось собираться обратно. Уезжать очень не хочется, и, нарочито медленно раскладывая вещи по сумкам, я лихорадочно ищу хоть какую-нибудь зацепку. Елисеев одержим перстнем, но мог ли он предпринять новые действия именно сейчас? Пожалуй, что да: пока мы праздновали Новый год, он времени зря не терял, но откуда уверенность, что здесь вообще что-то спрятано?