Ник думает так сосредоточенно, что опускается обратно на стул и прикладывает указательные пальцы к вискам, как будто такая антенна чем-то ему поможет.
— «После бала», — возвещает Костя, а затем с самым довольным видом добавляет: — Он еще шел самым первым рассказом. Каждый раз, как ты открывал ту книгу, сидел с минуту и пялился на эту первую страницу, а потом добавлял, как тебя всё заебало, — парень прямо-таки лучится счастьем, расплываясь в улыбке.
Брат, отвлекшийся от мозгового штурма, показывает Косте язык и смешно морщит нос.
— Счастливый, тебя хотя бы не заставляли всё это читать, — брат замолкает, прикидывая что-то, а затем добавляет: — А нет, еще хуже, ты всегда был из тех дураков, которые читают по собственному желанию.
Пока они предаются воспоминаниям детства, приправленным по-семейному дружеским стебом и подколами, Димас что-то быстро печатает в своем планшете, с которым никогда не разлучается. Мы с Талей не успеваем переглянуться, как прямо на книжке Маяковского перед нами оказывается подсвеченный экран.
— Вот нужный нам рассказ Толстого, можно прочитать прямо сейчас, — деловито объявляет он.
Меня хватает всего на несколько строчек: голова начинает пухнуть, а мозг — плавиться, и дочитав до конца предложения, я уже не могу вспомнить, что было в начале, а тем более — уловить суть. Пока Таля, придвинув планшет поближе к себе, углубляется в чтение, я отправляюсь на кухню, заварить на всех кофе. Я точно помню, что мы с Костей оставляли все купленные продукты здесь, даже холодильник не опустошали, совсем про него позабыв. Теперь я радуюсь такому повороту: возможно, у мясной нарезки в вакууме еще не вышел срок годности. В голову закралась гаденько-ехидная мысль, что даже если горячо любимый Костей «Дор Блю» испортился, то этого никто никогда не узнает.
Пока я заправляла кофеварку, подобную той, которой мы пользовались дома у бабушки, и ждала приготовления кофе — хватило бы на пять чашек — в холодильнике помимо нераспакованной мясной нарезки был обнаружен творожный сыр в закрытом стаканчике, крабовые палочки и баночка маринованных опят, которые мы приобрели у бабушки, торговавшей возле метро. Тостовый хлеб давно зачерствел и заплесневел, помидоры — тоже; большой лысый огурец был уже вялым, но пока держался молодцом и в принципе еще годился в пищу. В шкафчике осталась забытая полупустая коробка чуть подсохших шоколадных конфет, банка оливок и две бутылки вина.
— Негусто, — резюмировала я, обращаясь к новой форме жизни, которая выглядывала на меня из притаившегося за другими продуктами пакета с виноградом. Он, как и помидоры с хлебом, сразу отправился в мусорное ведро.
Тем временем колба кофеварки уже вовсю наполнялась ароматным напитком. На скорую руку порезав огурец кривыми кружочками, я выложила его на тарелку, куда парой минут ранее отправились тонкие куски копченого мяса, освобожденные от упаковки. На этом мое рвение к сервировке стола поубавилось, и всё остальное, что было еще съедобным, я прихватила просто так, не перекладывая в посуду.
Ребята были так заняты, что заметили меня только тогда, когда я поставила перед ними две наполненные доверху чашки. Только я развернулась и собралась на кухню за остальными, как чьи-то руки — даже гадать не пришлось, чьи — обхватили меня со спины и приподняли на несколько сантиметров над полом. Я издала невнятный булькающий звук где-то посередине между смехом и злобным шипением: несмотря на то, что такие объятия всегда поселяли в душе небывалое тепло, в этот раз они неприятно прищемили мне кожу на боку.
— Кажется, у меня ребро за ребро заехало, — поделилась я со старческим кряхтением, когда Костя вернул меня на место. — Вроде отпустило, — добавляю, когда обеспокоенный парень помогает мне разогнуться.
— Почему сразу не позвала? — строго спрашивает он, кивая в сторону чашек с картинами Брюллова. — Я бы помог.
Парень забирает со стола чашки, по одной в каждую руку, мне же достается третья. Я с начала месяца постоянно забывала спросить у дяди, где же делались такие, а в том, что их изготовили на заказ, сомнений не возникало. Не такой большой редкостью были стандартные чайные сервизы с изображенными на них картинами — например, в особняке у нас есть целых два таких, с сюжетами Климта и Мухи — но чашки в питерском наборе были большими, какие обычно продают поштучно. Если верить Косте, таких сервизов было несколько: он утверждал, что на даче, где я не была еще ни разу с момента возвращения в Россию, есть точно такой же, только с репродукциями Кустодиева.