Квартира встречает нас гробовой тишиной, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов: парни спят без задних ног, устроившись, кто где. Нам это, пожалуй, только на руку. Таля открывает вино, а я разливаю его по бокалам со всей присущей мне неуклюжестью: ничего не разбито, но сестра еле успевает выдернуть из-под винной атаки старинную фотографию нашей прапрабабушки. На краешек всё же попадает несколько бордовых капель, но попытки их оттереть делают только хуже.
— Теперь выглядит как символ того, что ее убили, — расстроенно протягивает сестра.
— А ее убили? — уточняю у нее со смесью интереса и беспокойства.
— Если бы я знала, — Таля пожимает плечами. — Это же надо было придумать, что она была из династии Романовых, — улыбается сестра, — видимо, тяга к именитой родословной у Снегиревых передается по наследству. Дедушка вот тоже постоянно твердил про великих предков, — она прикрывает глаза, словно вспоминает что-то.
— Мария Николаевна, — читаю вслух надпись на обороте фотографии. — Тысяча девятьсот, — а дальше прочитать не могу, цифры размылись: после девятки еще можно было угадать единицу, но следующим шло пятно неясной формы.
— Мария Николаевна, — эхом повторяет Таля. — Знаешь, дедушка ведь хотел, чтобы меня так назвали, — она продолжает крутить фотокарточку в руках. — «Приду в четыре», — сказала Мария. Восемь. Де… — задумчиво, но не вдаваясь в смысл строк, декламирует сестра, но я не даю ей закончить.
— Мы целый день искали не там, — перебиваю ее с широченной улыбкой от уха до уха. — Помнишь, дядя удивлялся еще, откуда здесь портрет? Это была подсказка! — воплю так громко, что Костя сквозь сон начинает недовольно мычать.
Переглянувшись, мы с сестрой наперегонки несемся к столу и хватаем по книге Маяковского каждая.
— «Облако в штанах»! — Таля буквально светится от азарта. — Проверяй!
Я быстро нахожу нужную страницу: она практически в самом начале сборника.
— Вы думаете, это бредит малярия? — читаю вслух, не прекращая улыбаться. — Это было, было в Одессе, — захлопываю книгу, ведь подчеркнуто в ней именно то, что мы и так знаем наизусть. — «Приду в четыре», — сказала Мария, — произношу по памяти, нараспев, практически бегом направляясь к настенным часам.
Чтобы дотянуться так высоко, приходится забраться на диван и встать на носочки; по неосторожности я наступаю на Ника и сама едва не падаю на пол, но это ничего — отгадка почти у нас в руках. Попытка снять часы со стены проваливается, как будто их приклеили намертво, но такая мелочь не способна меня остановить, и я, одной ногой упираясь в спинку дивана — для удобства — перевожу стрелки на четыре часа.
От удивления чуть не падаю снова, потому что часы останавливаются, а стрелка под пальцами оказывается не единственной: их целых четыре. С горящими глазами я оборачиваюсь к Тале, и в унисон мы произносим последние слова ключа:
— Восемь. Девять. Десять, — я по очереди выстраиваю стрелки в нужном порядке. Стоит закончить, как часы тихо щелкают.
Я тяну их на себя — механизм открывается, как дверца, а мы видим неглубокую нишу в стене. Этого места достаточно, чтобы спрятать в нем крохотную коробочку, которую я с победным кличем извлекаю наружу, а затем вместе с находкой лихо спрыгиваю вниз, больно подвернув ногу, но мне сейчас не до таких мелочей.
С замиранием сердца мы вместе поднимаем крышку, любуясь на нашу маленькую победу. Мы не отличим настоящий перстень от копии, но вот ювелир, как раз сейчас обитающий в семейном особняке, сможет, — и у нас впереди только надежда на лучшее. Я не понимаю, от чего испытываю больше радости: от найденного кольца или от новой разгаданной загадки — но разницы, наверное, никакой.
Проснувшиеся от нашего визга парни сами готовы пищать от восторга, и в таком же настроении мы на следующий день возвращаемся домой, в Москву — родной город, который за сутки успел без нас заскучать. Мы укладываемся во время очень удачно: до окончания моратория, который был принят на декабрьских переговорах, остаются считанные часы.
Мы не успеваем даже зайти в дом, абсолютно счастливые, как Ник, притормозив, зовет нас, заставляя обернуться.
— Подождите, — голос брата становится тише, когда мы подходим ближе к нему, — к чему же тогда была загадка про Толстого и бал?
Глава 29. Если не ты, кто же
Долго ли нам еще?
Долго ли нам, скажи на милость,
Долго ли нам еще?