Я знала, что папа когда-то учил меня стрелять, и вероятно именно это спасло меня не раз, но было недостаточно. Я хорошо бегала — даже несмотря на то, что после лета мне нечасто приходилось это делать — но любые пули всё равно всегда были и будут быстрее. Драться я тоже умела не очень: где-то на уровне базовой самообороны, но столкновение с серьезным противником в одиночку я бы вряд ли пережила. Каждый раз был чистого рода удачей, и каждый раз мне помогали.
После уроков я со всех ног мчусь в кабинет английского: до начала следующей смены достаточно времени, чтобы поговорить без лишних глаз и ушей. Костя наверняка снова копается в бумагах, которые на самом деле вовсе никакие не учительские — просто Жилинский предпочитает тратить с пользой любую минуту.
— Нужно поговорить, — я закрываю за собой дверь и на всякий случай поворачиваю ключ в замке. — Тебя не удивляет, что Артем Смольянинов не ходит в школу уже неделю?
— Его отец сказал, что он заболел, — не отрываясь от документов, отвечает парень, а я в который раз сбиваюсь с мыслей и думаю, что очки, в которых он работает время от времени, очень ему идут.
— Я в этом сомневаюсь, — тихо отвечаю я.
— Разберемся, — кивает Костя.
Естественно, разбираться нам некогда. Мы допоздна засиживаемся в офисе, а когда делать домашку, даже ту половину, на которую мы договорились с Талей, и вовсе непонятно. В пятницу происходит ровно то же самое, в субботу я пытаюсь разгрести ту кучу дел, которую не успела сделать на неделе, а Костя в обнимку с кипой бумаг на подпись объясняет мне про офшоры.
Я стараюсь не думать о пропаже невесть куда Артема, я стараюсь забыть хотя бы на время про перстни, убеждаю себя, что эта задача не первостепенная и может подождать. Сердцем чувствую, что всё как раз наоборот, а Елисеев не успокоится и не прекратит попытки нас уничтожить, пока в нем теплится надежда добраться до кольца.
Он ведь не знает, что их несколько, и можно было бы соорудить какой-нибудь простенький тайник, чтобы Елисеев получил в руки подделку, копию, и понял, что перстень никакой загадки в себе не таит. Одновременно с этим он ведь мог знать, в чем именно дедушкина тайна, и — всё внутри холодеет до кончиков пальцев — мог быть в курсе, чем подлинный перстень отличается от созданных ювелирами Яхонтовыми копий.
Собрание у нас в воскресенье, и я в который раз хочу поставить вопрос о переносе места их проведения в другое, более удобное. В особняке слишком много народу, но можно было бы вернуть собрания в офис, как это и было до трагедии с родителями.
Пока на собрании идет обсуждение вопросов, поставленных дядей и Леонидом Викторовичем Жилинским, я понимаю, что место, где мы собираемся, значения и вовсе не имеет. Буквально прошлой ночью с рельс сошел поезд с нашим грузом, и ни у кого почему-то даже не возникало сомнений, чьих это рук дело.
— Нужно уметь договариваться, — доказывает Таля. — Какое-то соглашение на тему разделения сфер влияния было бы кстати.
Пока Леонид Викторович тяжело вздыхает, Ник криво и совсем не весело улыбается, больше напоминая маньяка с жутким оскалом.
— Разумеется, такое есть, но Елисеев срать на это хотел, вот в чем штука.
— Неужели мы не можем привлечь все силы с нашей стороны и покончить с ним раз и навсегда? — я закуриваю, прикрыв глаза. Чувствую, что не можем, ведь уже начала разбираться немного в теме рынка и конкуренции, но не задать этот вопрос было бы странно.
— Было бы замечательно, но наши более мелкие союзники на такое не пойдут, опасаясь, что затем мы и их подомнем под себя.
Я хочу возмутиться: как можно идти против по сути своих же, но затем вспоминаю, что даже внутри нашей семьи не всё так гладко. Аникеев, например, предлагает иногда хорошие идеи, но как человек он слишком мерзкий, и от него я бы ожидала подставы в первую очередь. Долгое время я была уверена, что дядя и Ник вместе с ним специально держат меня подальше от дел, чтобы долю мою забрать себе, и мне стыдно за такие подозрения, ведь они всего лишь хотели меня защитить, но порой мне до сих пор кажется, что дядя старается показать мне — именно мне — свое превосходство и намекнуть, чтобы не высовывалась.
У меня нет той мудрости, чтобы поддержать дядю и понять его, ведь он, как и многие другие, видит во мне мою маму. Но зато я, как и она, не собираюсь ни молчать, ни бездействовать, и дяде придется со мной считаться — хочет он того или нет.
— Но кто-то нас поддержать всё-таки должен, — с очаровательной улыбкой уточняет Таля. — Те же Липницкие должны нам по гроб жизни, — перечисляет она, — в конце концов, всегда можно обратиться к Гордееву, он не откажет.