— Как-то здесь… — я замолкаю на полуслове, потому что на ум не приходит ни одного, чтобы описать представший перед глазами пейзаж.
— Заброшенно, — подсказывает Костя. — Если я правильно помню, то нам на другой конец поселка?
— Ага, — подтверждает Таля. — Самый крайний участок, оттуда роща ближе всего и речка. Дедушка всегда гордился, что отхватил лучший из всех, что были.
Казалось, что мы попали куда-то за Урал, в богом забытую деревеньку, какие я видела, когда путешествовала автостопом прошлым летом. До меня не сразу доходит, что поселок всё-таки дачный, и зимой тут никто не живет: все приезжают только в теплое время года.
Разжигать огонь в печи не умеет никто из нас, но Костя на правах единственного мужчины берет эту заботу на себя, пока мы с сестрой выкладываем из рюкзаков ледяные бутылки с водой и безвозвратно остывшую еду, которую надеемся разогреть чуть позже.
Костя справляется на удивление быстро, и вот уже мы отправляем первую партию бутербродов разогреваться в чугунной сковороде без ручки. Вся посуда кристально чистая, не закопченная, только покрыта толстым слоем пыли, которая легко просачивалась через шторки на шкафчиках: видно, бабушка тщательно всё перемыла перед отъездом. Нагреть насквозь промерзший дом оказывается сложнее, чем можно было представить, но зато здесь есть электричество — правда, наверняка не работает зимой, когда никого нет. Пока Костя идет разбираться, где его включать, я собираюсь позвонить Нику и попросить привезти обогреватель, но вместо палочек связи телефон демонстрирует мне недружелюбные перечеркнутые круги.
А я и забыла, что связь тут не ловит; для полной идиллии не хватает только монстра из леса, чтобы всё было в лучших традициях ужастиков.
Наскоро перекусив, мы решаем приняться за дело сразу же, не дожидаясь ребят: так будет быстрее. Таля извлекает на свет две книги Маяковского, ставшие уже символом наших поисков, четырнадцатый том из собрания Толстого и потрепанную тетрадь с пометками и шифрами.
— Вроде бы нам тут должен помочь только Маяковский, — замечает Костя. — Остальное уже сыграло свою роль и привело нас сюда.
— Лишним не будет, — отмахивается Таля, — нам ведь нужна хотя бы зацепка, с которой начать.
Мы решаем осмотреть дом в надежде найти хоть что-нибудь подходящее для наших целей. Было бы здорово, конечно, исследовать весь участок, но улица занесена снегом, поэтому приходится довольствоваться помещениями. Костя с Талей разбредаются по ближайшим комнатам; помедлив, я захожу в дальнюю.
Отсюда открывается просто умопомрачительный вид на рощу и речку, по сезону покрытую толстым слоем льда. Открывать старое деревянное окно я не рискую: если даже не развалится на части, то напущу холода, лучше ничего не трогать без надобности. Небольшой сад я видела с другой стороны участка, но из доставшейся мне комнаты можно рассмотреть одинокую березу, совсем близко, как будто специально сажали под окном. Весной, наверное, птицы здесь гнезда вьют и щебечут без умолку — красиво.
— Белая береза под моим окном, — бормочу я, впрочем, дальше первой строчки не помню и замираю в растерянности. Стихотворение кажется смутно знакомым, но память не желает выдавать ничего вразумительного: — Мой дядя самых честных правил… Я к вам пишу, чего же боле… Не то! — от досады я с разбега плюхаюсь на кровать, поднимая в воздух клубы пыли.
Пружины отзываются жалобным скрипом, и я, чуть успокоившись, чувствую себя до невозможности глупо: так разозлиться из-за какого-то дурацкого стихотворения, из-за того, что не помню, что там дальше. Зациклилась ни с того ни с сего, распсиховалась из-за пустяка, даже смешно.
Несколько минут я безэмоционально пялюсь в ковер на стене, даже не фокусируя взгляд на узорах, потом вспоминаю, что у меня здесь важное дело, и не время рассиживаться. Несмотря на очевидную ржавость пружин, кровать оказалась очень мягкой, и вставать с нее сложнее, чем даже на контрольную по физике. Я пока не знаю, как обстоят дела в других комнатах, но эта мне нравится, определенно.
У стены напротив расположился книжный шкаф, доверху набитый разного рода литературой — или макулатурой, я еще не определилась для себя, каким словом будет точнее охарактеризовать полчища старых пыльных книг. Хотя если уж практичная тетя Лена, приезжавшая сюда с бабушкой и маленьким Стасом каждое лето, не выбросила их и не пустила в топку, значит, они не безнадежны.
В углу примостился еще один шкаф, не очень высокий: открыв его, я узнала, что здесь хранится одежда. Выцветшие клетчатые рубашки, невнятные цветастые сарафаны и ситцевые халаты — полный комплект одежды, которая сносилась до той степени, чтобы перейти в категорию «для дачи». На крайней вешалке аккуратно доживала свой век фиолетово-бирюзовая олимпийка, какие были на пике популярности лет двадцать назад, наверное, если не раньше.