Снимок на фоне берез особенно привлекает мое внимание: пока Таля и Ник уже обсуждают свадебные фото дяди, я придерживаю страницу, чтобы рассмотреть получше. Во-первых, это первая цветная фотография с начала альбома, и если вспомнить рассказы дяди Игоря, то неудивительно, что дедушка решил запечатлеть на ней именно маму. Она стоит в той самой олимпийке, что я нашла в шкафу, чуть склонив голову набок, чтобы лучше было видно совершенно хулиганскую бандану с черепами. Длинная толстая коса перекинута через плечо, в руках — томик Есенина.
Маме здесь лет пятнадцать или шестнадцать, не больше, но снимок не имеет подписи, в отличие от всех остальных, и точно сказать я не могу. Поддавшись внезапному порыву сохранить эту карточку себе на память, я аккуратно вытаскиваю ее края из прорезей и незаметно прячу в карман, чтобы не отвлекать ребят и присоединиться к просмотру фотографий с маминого выпускного.
После перерыва и импровизированного обеда из оставшихся бутербродов мы снова принимаемся за поиски. Плохо понятно, у кого больше шансов найти что-нибудь стоящее: у Ника и Тали, которые из детства помнят здесь каждый уголок, или у Кости и Димы, которые могут заметить свежим взглядом то, к чему Таля с Ником привыкли, а потому не видят.
Я была чем-то между, но в итоге результата не добился никто. Я долго обшаривала каждый квадратный сантиметр чердака, для верности подсвечивая фонариком, но интересного было мало: в основном детская одежда в больших мешках, пластмассовые игрушки со сломанными механизмами и коробки со старыми газетами, наполовину разбитыми сервизами и советскими елочными игрушками, сосланными на дачу за ненадобностью.
К дальней стене было прислонено несколько очень старых картин, то ли так сильно покрытых пылью, то ли выцветших со временем. Наверняка это тетя Лена убрала их с глаз долой, ведь на последних фотографиях из альбома, где дедушка был еще жив, картины висели на законных местах в комнатах и коридоре. Была мысль вытащить их на свет, но рама первого же холста зацепилась за что-то внизу, и я бросила это дело: в конце концов, мы не ностальгировать сюда приехали, а с целью отыскать перстень.
В погребе ребята не нашли ничего, кроме закаток, и две большие банки соленых огурцов и бутылка кислого домашнего вина из изабеллы торжественно перекочевали на стол, к ужину. Мы с Талей еще раз осмотрели кухню, но там не было ничего особенного: стол, три стула, печка, раковина и полки с посудой, прикрытые шторками в цветочек. Еще два стула Димас притащил из комнат, и все смогли расположиться с комфортом.
— Когда обратно? — деловито осведомляется Костя, набивая рот картошкой.
— Когда найдем кольцо, — сразу отвечаю я, даже не задумываясь: очевидно же.
— Я в любом случае думал остаться до завтра, — задорно похрустывая огурцом, предлагает Ник, который еще недавно больше остальных был недоволен поездкой в такую глушь. — Даже если задержимся до понедельника, ничего страшного.
Я хочу сказать, что вообще-то страшно, и только у него нет никаких дел: если работу, требующую присутствия в офисе, еще можно перенести, то школу — никак, а еще у нас с Талей установлена ловушка на шпиона, и очень сложно будет оставаться в неведении еще один день, но захлопываю рот, даже не успев толком его открыть. Ник прав, и лично я точно никуда не уеду отсюда без заветного перстня.
Усталость буквально валит с ног, и мы как-то даже не сговариваясь расходимся по спальням. Я еще раздумываю над тем, стоит ли снимать кофту — в домике всё-таки не жарко — но после решаю, что лучше накрыться еще одним одеялом, ведь сменных вещей у меня нет. Костя рассматривает книги в шкафу — всё еще надеется найти зацепку перед сном или просто хочет почитать на ночь, я собираюсь спросить потом, когда уже окажусь в теплой кровати.
Пальцы нащупывают в большом переднем кармане толстовки тонкий картонный прямоугольник. После чердачных приключений я и забыла уже, что позаимствовала из альбома мамину фотографию. В свете фонарика размытый временем пленочный снимок выглядит даже несколько зловещим, но мама по-прежнему смотрит с немым вызовом, по-прежнему улыбается, по-прежнему держит книжку с большими буквами «Сергей Есенин» на обложке и по-прежнему за ее спиной березовая роща вдалеке и одинокая береза — совсем рядом.
— Белая береза под моим окном, — повторяю я, а шестеренки в голове начинают лихорадочно крутиться. — Кто это написал? — спрашиваю у Кости.