— Он и так страдает по ней, а новость о том, какие отношения связывали Яну и Синицына, окончательно его добьет, — соглашается сестра.
— Не только, — качаю головой. — Если он узнает, то лично ее задушит, и все наши попытки ее защитить пойдут насмарку. Но получается, что этот факт ее биографии мы вообще никому не раскроем, чтобы никто случайно не проболтался Нику.
— Ну вот, а только все стало налаживаться, — удрученно вздыхает Таля. Она вообще в последнее время очень много и тяжело вздыхает, но, пожалуй, эта привычка уже прочно закрепилась за каждым из нас. — Созываем собрание, получается?
Представив сонного Костю, выдернутого из постели, и раскрашенное лицо Димаса, а вдобавок вспомнив ехидную рожу Аникеева, я прихожу к выводу, что это не лучшая идея.
— Для начала семейный совет, — во взгляде Тали читается уважение, — а дальше и посмотрим, нужно ли выносить вопрос на широкую аудиторию. Но все завтра, а пока, — я задумалась, — разумно будет приставить охрану к Яниной комнате и на всякий случай — под окна, чтобы не надумала вдруг сбежать.
Мне искренне хотелось верить, что Яна Яхонтова здесь проявит благоразумие и убегать не станет, тем более, что за пределами особняка ее ждет не дождется взбешенный Богдан Синицын, который точно не примет во внимание просьбу о быстрой и легкой смерти.
— Тебе не кажется, что трудновато будет объяснить охране суть дела? — ненавязчиво интересуется Таля. — Яна ведь часто встает к Дементию Кирилловичу, спускается на первый этаж, потом обратно — так просто и не уследишь.
Покопавшись в телефоне, я хоть и с большим трудом, но нахожу график работы охраны. Всего-то удостовериться, что завтра работает Гена или хотя бы Иван, закаленные девяностыми и безошибочно понимающие любые задачи даже без слов.
Приблизив фотографию, чуть не плача отмечаю, что этой ночью дежурит Петя, совсем недавно пропустивший в особняк постороннего. Нет, ему точно нельзя доверить Яну Яхонтову.
— Только не говори, нам с тобой опять всю ночь придется страдать херней? — осторожно уточняю у сестры. — Не знаю, как ты, а я четвертую ночь подряд тупо не выдержу.
— Вместо школы отоспимся, — Таля пожимает плечами. — Или ты после семейного совета собираешься на последние уроки?
Конечно же, ни на какие уроки я не собиралась, раз такое дело, но в очередной раз перебрасывать работу в офисе на другой день тоже очень не хотелось. К тому же, гораздо приятнее хотя бы выглядеть свежей и отдохнувшей, но в условиях отсутствия сна даже такая малость становится невыполнимой задачей.
— Я просто не хочу завтра с утра выглядеть как сонный упырь, — предпринимаю последнюю попытку, в глубине души уже понимая, что проиграла.
Сестра задумывается, но почти сразу ее лицо озаряется лучезарной улыбкой — господи, где ж она еще и силы улыбаться берет после сегодняшнего?
— Будем дежурить по очереди, — уверяет она. — А чтобы не шататься туда-сюда всю ночь и случайно не разбудить парней, то и спать останемся там же. Пошли за пледами, — и Таля тянет меня за руку прочь из кабинета, да так шустро, что я еле успеваю его запереть.
Мы сооружаем гнездо из подушек и одеял в алькове посреди коридора гостевого крыла. Напротив есть выход на балкон, и я радуюсь двум вещам: во-первых, весь особняк утеплен хорошо, и нам с балкона не дует, а во-вторых — не нужно ходить далеко, чтобы покурить. С другой стороны, в свои часы так называемого дежурства я должна бдеть под Яниной дверью и никуда не отлучаться, даже на балкон, а то рискую ее упустить — если Яна Яхонтова, конечно, вообще соберется покидать свою комнату этой ночью.
В спальню я вернулась уже только под утро. Хоть мы с Талей и договорились меняться каждые два часа, но половину ночи все равно провели за поеданием чипсов и шоколадок, которые сестра притащила с кухни, и обсуждением всякой ерунды вроде старых добрых сериалов или цветов туфель, которые обещают быть в моде весной, как будто последнего года в нашей жизни и не было вовсе.
На полу возле шкафа сиротливо валялась черная толстовка, которую я, переодевшись, забыла отнести в корзину для стирки. Словно испугавшись за одну из немногих по-настоящему дорогих мне вещей, я поспешно схватила ее и прижала к груди. Эта кофта осталась буквально единственным, что я привезла с собой из Лондона. Джинсы уже давно протерлись во всех непотребных местах, и их пришлось выбросить, потому что они были уже ни на что не годны. Старенькие балетки догрыз Бродяга, а кожаный рюкзак, и раньше не первой свежести, за прошлое лето совсем истрепался, молния проржавела от дождей, и к зиме пришлось попрощаться и с ним. Тот ворох жуткой вульгарной одежды, которой я притащила с собой целый чемодан, я недрогнувшей рукой выбросила еще осенью, когда наводила в своей комнате порядок.