Излагая суть дела и пересказывая историю Яны, мы с Талей то и дело переглядываемся, чтобы случайно не сболтнуть лишнего. Все проходит довольно гладко: хоть парни и засыпают нас вопросами, на которые мы не знаем ответа, потом мы все вместе строим логические цепочки и рассуждения, проясняя ситуацию еще больше.
— Какими именно сведениями владеет Синицын? — уточняет Костя, потирая виски. — Может, ничего существенного? — надежда в его голосе до того неискренняя, что вопрос оказывается чисто формальным. Может, чтобы подбодрить Ника.
Старший брат как раз отмалчивается, хотя старается поддерживать разговор, как будто все в порядке, держится хоть и отстраненно немного, но с присущей ему жесткой решимостью, и выдает его только неестественная бледность и искусанные в кровь губы. Глупый, прячет все, что на душе, как будто до сих пор не верит, что мы — семья. Еще ведь только вчера я подумала, что брат окончательно оттаял и стал по-настоящему нам открываться.
Каждый раз, как мой взгляд, случайно или нет, падает на Ника, меня до боли знакомо раздирает изнутри, как будто это я виновата во всем. Точно так же было после аварии — это я очень хорошо помню, хоть и было это теперь как будто вовсе не со мной.
Таля нервно сглатывает, видимо, решая, говорить или нет. Вздохнув, признается:
— Я находила у себя жучок, — тихий, упавший голос.
Не дав никому толком осмыслить это заявление, сразу добавляю:
— Зато у нас теперь есть столько закрытой информации о Богдане Синицыне, сколько мы и представить не могли.
— Да Синицын просто пидор, что тут представлять, — ворчит Костя еле слышно, и часть фразы приходится угадывать.
Ник складывает руки в замок, и такой жест, зная брата, не предвещает ничего хорошего.
— Разницы нет, — отрезает он. — Как будто помощь нам может искупить вину.
— Не может, — сразу соглашаюсь я. — Именно поэтому Яна не разгуливает сейчас по дому, — на этих словах брат бледнеет еще сильнее, выдавая истинные эмоции с головой, — а сидит под охраной в своей комнате, — Ник облегченно выдыхает, чересчур шумно, чтобы это осталось незамеченным для всех.
Все и так уже в курсе — Димас, вероятнее всего, догадался сам, — поэтому тактично молчат.
— И что теперь? — может показаться, что брат спрашивает в пустоту, но я чувствую, что он обращается почему-то конкретно ко мне.
Господи, да как же ему сказать-то.
— Мы не будем ее убивать, — слова даются через силу, но затем наступает небывалая легкость: груз решения теперь разделяется на всех нас. — Но, конечно, безнаказанным такое оставаться не должно.
Мы по очереди накидываем варианты, что можно сделать, но смерть и правда оказывается одним из самых гуманных способов расплаты.
— Пусть пока так и сидит в комнате под арестом, — махает рукой Костя, — а там уже что-нибудь придумаем.
Внезапный холодок по коже заставляет меня вздрогнуть: возможно, когда-то так решалась и моя судьба, если побег из дома можно было считать предательством семьи. Я ведь тоже потом сидела в четырех стенах, только в моем распоряжении была не одна комната, а почти целый дом. Теперь я, кажется, понимаю, почему меня в прошлом августе держали взаперти, и Костя прав как никогда: помимо домашнего ареста это еще и самая надежная защита из всех возможных.
Мы сходимся на том, что общее собрание все-таки нужно — хотя бы предупредить всех — и лучше с ним не тянуть, поэтому назначаем на вечер. Заодно будет, что обсудить с Марсом, он ведь должен был разработать примерный план как раз к сегодняшнему дню.
Пока Таля с Димой собираются в офис, просить у наших химиков сделать какое-нибудь отмывающее чудо-средство, я лихорадочно думаю о том, с кем же оставить Яну. Говорить ее родным не хотелось, но можно усилить охрану на территории и в самом особняке.
А еще побыстрее расправиться с Синицыным, а то не сегодня завтра он поймет, что его птичка вырвалась на волю, и нагрянет за ней прямо к нам. Закончить мысль не удается: она теряется в шорохе одежды за спиной и прикосновении холодных пальцев к запястью, и я, отступив от дверей обратно, внутрь гостиной, удивленно оборачиваюсь.
— Спасибо, — одними губами произносит Ник.
— За что? — пожимаю плечами. Ответ мне известен, но старший брат слишком долго мнется, чтобы его озвучить, поэтому приходится самой. — Я сохранила жизнь Яне не из-за тебя, а потому, что Синицын сделал ее жертвой обстоятельств.