Ничего принципиально нового он сообщить не может — за исключением того, что Синицын, оказывается, тайно покинул Петербург еще позавчера утром. Подавив желание высказать, какой же у Гордеева и правда бардак там сейчас, раз он узнает о таких вещах только спустя два дня, я сдержанно благодарю его за информацию, принимаю полуформальное извинение и кладу трубку. Что ж, он хотя бы ни в чем не виноват.
Нам всем необходима ясность ума, и я первая шагаю к лестнице. Чтобы сделать на всех кофе, одной кофеварки точно будет мало, и спустившись на кухню, я первым делом ставлю на плиту две большие турки. Костя сразу отгоняет меня от них подальше: он всегда любил варить кофе сам и по возможности старался никого к этому занятию не подпускать.
Прошло уже полчаса, а счет идет на минуты, хотя сидя в Москве, мы вряд ли можем предпринять что-то действенное. Пол-литровая кружка крепкого дымящегося напитка бодрит едва ли сильнее, чем плохие новости в три часа ночи, но помогает сконцентрироваться на решении проблемы.
Пока что выход намечается только один.
— Надо лететь. Я уже взял билеты на самолет, — Ник, занявший за столом место между Димой и Костей, крепко хлопает обоих по спине. — Наши уже собираются, и нам бы поторопиться.
— Не получится, — возражает Костя. — Вооруженную толпу в аэропорт не пустят.
— Мы частной авиакомпанией, — парирует Ник. — Они как раз занимаются такими случаями.
— Мы их не знаем, — Жилинский продолжает стоять на своем. — Ни одной гарантии добраться живыми. Это может быть подстава или провокация.
— Ну прости, что не случилось личного самолета под рукой! — взрывается брат. — На машине почти сутки езды, мы потеряем людей и товар.
Дима долго и очень сосредоточенно молчит, не отрываясь от своего планшета.
— С учетом всех проездов, на самолете мы будем в Екатеринбурге минимум через пять часов, — он наконец подает голос, не прекращая тыкать пальцами в экран. — За это время всех и так перестреляют.
— И что ты предлагаешь?
Димас пожимает плечами.
— Что-то между ничего и телепортацией. Дай еще подумать.
Новый звонок. Ребята терпеливо ждут, пока разговор закончится, а я напрягаю все силы, чтобы как можно точнее запомнить все, что слышу с того конца провода.
— Что там?
— Стоят. Локомотив выведен из строя, починка займет много времени. Механик ранен, может и… — я замолкаю, не в силах закончить. — Шавки Собачкина ничего, наблюдают пока, больше нападать не рискуют.
Ник вздыхает.
— Сутки продержатся?
— Похоже на то. Там опытные бойцы, да и Собачкин сразу потерял уйму своих. Просто так вряд ли сунется, но людей у него гораздо больше. Наши не справятся без помощи.
На первый взгляд каменное выражение лица страшего брата таит за собой ядерную смесь эмоций. Я вижу, как его губы сжимаются в тонкую полоску, как и всегда, когда Ник чем-то недоволен.
— Значит, поедем на машинах.
Сборы проходят без ставшей уже привычной суматохи: все молчаливы, серьезны и сосредоточенны. Угнетающее ожидание неизвестного и неизбежного давит, путает мысли, без всякого спроса подкидывает сознанию картинки худшего. Время словно застывает, обволакивает тягучей патокой, и кажется, будто все происходящее в данный момент — ненастоящее, выдуманное, плохой сон, и до дрожи хочется поскорее из него проснуться.
И чем больше я стараюсь, тем яснее понимаю: это еще не самое трудное испытание на моем пути.
Кто-то должен остаться, потому что обстановка накаляется, а поездка на выручку нашим людям кардинально отличается от совместного уикенда на даче. Кто-то должен контролировать ситуацию здесь, потому что в моем блокноте целый список фамилий, кто в этот раз точно не преминет воспользоваться нашим отсутствием, а может, все специально подстроено, и Елисеев только этого и ждет.
— Ты никуда не поедешь, — сквозь зубы рычит Ник, грозно нависая над Талей в прихожей. — И ты тоже! — кричит брат уже мне, завидев за плечами рюкзак. — С ума вы все посходили, куда лезете?
Главное сейчас — не психовать и засунуть свои эмоции куда подальше — да хоть Нику в задницу — и обсудить спокойно. Если все сейчас переругаемся, сделаем только хуже.