— Может, ты забыл, — я подхожу ближе, — но запрещать мне — плохая идея.
— Не забыл, — старший брат упрямо смотрит мне в глаза. Мне кажется, будто я смотрю не в его, а в свои, точно такие же зеленые, и на короткий миг становится интересно, чувствует ли он то же самое. — От вас двоих будет больше пользы здесь.
— Это еще нужно решить, — возражаю я с напускным безразличием.
— Я поеду, — чуть не плача, но на удивление твердо произносит Таля.
К нам спускаются Костя и Димас, не понимающие, почему мы стоим. Услышав о предмете спора, оба как-то очень обреченно вздыхают.
— У тебя нет боевого опыта, — объясняет Дима, мягко обняв Талю за плечи. — Там ты ничем не поможешь, а отсюда будешь и присматривать за происходящим в городе, и координировать всех нас.
Конечно, остаться дома должен и еще кто-то, кто может держать оружие в руках без оглядки на телохранителей. Этим кем-то мог бы стать как раз Димас, и пожалуй, Таля успокоилась бы, но я слишком хорошо знаю, что без него там не обойтись. Ник не может не поехать, это дело ведь как раз по его части. Костя имел бесценный опыт во всех сферах, а офисная работа привлекала его куда больше, чем кровавые бойни. Но в Москве было тихо, а я, как бы ни тренировалась в тире и как бы ни выкраивала время на спортзал, все равно уступала ему и остальным парням в физической подготовке. Моих навыков с лихвой хватало, чтобы защититься в случае чего, но не отправляться буквально на поле боя, где по приезде начнется та еще мясорубка: я могу поставить под удар всех, если накопленных умений окажется недостаточно. Костя же никого не подведет.
— Я должна поехать, — сестра отрицательно мотает головой, и в свете лампы ее глаза начинают блестеть от подступающих слез. Эти слезы бессилия мне хорошо знакомы: они предательски вылазят тогда, когда это совершенно не нужно, и чем усерднее ты пытаешься загнать их обратно, тем хуже становится потом.
Будь я все той же Джиной, которая подслушивала под дверью старшего брата его телефонный разговор с другом, то обязательно бы покивала головой для вида, а потом начхала бы на все и рванула бы за ребятами. Я вроде бы все та же, но ответственность висит надо мной дамокловым мечом, который снесет мне голову сразу, стоит только немного оступиться. Есть обязательства, выполнять которые я ввязалась до конца своих дней, и порой безопасность семьи и стремление разобраться самой, будучи в гуще событий, — диаметрально противоположные понятия.
Нужно очень много мужества, чтобы несмотря ни на что добровольно рваться в самое пекло. Но еще больше нужно, чтобы остаться.
— Таля, нет, мы должны… — конец фразы тонет в трели будильника: вчера специально заводила на пораньше. Чертыхнувшись, отключаю его, с трудом поборов соблазн швырнуть мобильник в стену. Уже пять утра, и нельзя позволить себе и дальше выяснять отношения: мы теряем драгоценные минуты.
— Я никогда себе не прощу, если с тобой там что-нибудь случится, — Дима говорит тихо, только Тале, но я невольно это слышу.
— Я тоже, — шепчет Таля в ответ. — Хорошо, — она все-таки всхлипывает и обнимает его так крепко, как только может.
Ник кратко обрисовывает тайминг выезда: он выезжает первым, Костя и Дима — через час. Бойцы уже собираются, и чтобы огромный кортеж не привлекал лишнего внимания, путь проложен по разным трассам. Если Ник поведет в объезд, то все приедут к месту назначения примерно одновременно. Брат уходит заводить машины, давая нам еще немного времени. Долгие прощания невыносимы, и мы с Костей так и не говорим друг другу ни слова, читая все невысказанное по глазам.
«Ты только не умирай там, пожалуйста».
«Я постараюсь вернуться».
Прощальный поцелуй выходит до одури терпким и горьким, как будто и правда последний, но я, хоть никогда и не верила ни в каких богов, молюсь всем существующим сразу, чтобы это было не так. Мы еще обязательно увидимся. Мы просто не можем не — это ведь давно уже стало такой же необходимостью, как дышать.
У нас осталось пятьдесят четыре минуты, но слова стоят комом в горле, и я чувствую, что если попробую раскрыть рот — разревусь, а этого сейчас не нужно. Не при Косте хотя бы. Нет, конечно же, спокойно плакать только при нем и можно: он поймет и никогда за эту слабость не осудит, да не осудит вообще ни за что, он же… Черт, он же просто Костя. Просто он — мой человек. Но о слезах я должна сейчас забыть: не хватало еще, чтобы парень подхватил эти упаднические настроения. Поплачем с Талей, вдвоем, когда проводим парней.