Вжимаясь лопатками в стену, я почти что приросла к ней, вцепившись в автомат так, что побелели костяшки заледеневших от ужаса пальцев. Уж лучше сразу в огонь, там отключается и страх, и мысли, чем вот так ждать и сходить с ума, чувствуя, как эмоции раздирают грудную клетку изнутри, оседают пустотой в горле. До безумия хочется курить, но нельзя, и от этого хочется только сильнее. Проходит еще минута, и я уже готова на сделку с дьяволом и продать свою душу ко всем чертям ради хоть одной затяжки.
Сразу же меня наполняет едким осознанием того, что после всего-то даже черти не дадут за мою душу и ломаного гроша.
Планировка нижних этажей не такая, как наверху, но в целом план действий одинаков: одна группа бойцов затаилась в кабинете возле лифта, другая, где, например, мы с Алисой, — за поворотом в конце этажа. Когда Елисеевские люди пройдут вглубь и окажутся примерно между нами — открываем огонь. При этом первый этаж ждет до крайнего момента, чтобы остальные, кто находится выше, успели попасть в нашу западню.
Бойтесь, суки.
В следующий раз мы не ждем, когда стрельба внизу стихнет: больше не таясь, выскакиваем из-за угла прямо на противников. Их оказывается меньше десятка — я не успеваю пересчитать, вижу только, что наши бойцы сходу положили уже троих. Бью по оставшимся автоматной очередью, чувствую, как адреналин в крови взлетает до предела, и в этот момент, как ни странно, я вдруг чувствую себя дома. Не так, как в особняке или у бабушки, иначе, чем уютно-рабочими вечерами в кабинете, но все же на своем месте.
Алиса счастливо улыбается, утирая пот со лба, когда никого больше не остается. На полу семь тел, и двое из них — наши бойцы, потому что из десяти на ногах осталось только восемь. Значит, Елисеевские разошлись по пятеро на этаж. Господи, да мы и впрямь везунчики.
Кажется, кто-то на полу дышит, и пока остальные ищут там живых, я коротко киваю Алисе в сторону лестницы, где слышен уже нешуточный топот десятков ног. Конечно, они поднялись и дальше, и теперь всей толпой бросились вниз, на помощь. И даже если мы все сейчас соберемся там, все равно не возьмем количеством; нужно задержать.
Стрельба не стихает, а идея рождается сама собой, как будто всю жизнь сидела в моей голове и наконец дождалась своего часа. Как удачно в тире я нашла сегодня гранату. Не то чтобы я сильно понимала, как они работают, но здесь не должно быть ничего сложного: выдергиваешь чеку — бросаешь. Нужно спешить, пока они еще спускаются.
Звук взрыва теряется в общей какофонии — или это я не успела отбежать достаточно далеко, и меня оглушило на время. Бойцы за моей спиной понимают и без слов, расстреливают всех, кто остался отрезан от нижних этажей. В лестнице зияет провал на два пролета, это выходит целый этаж, и к нам спуститься никто уже не может.
Если по пять на этаж — значит, умножить на семнадцать, и получим восемьдесят пять. Многовато выходит для того, кто рассчитывал застать нас врасплох, но если они разделились не поровну, то выходит очень плавающее число от пятидесяти до ста. Скольких убило взрывом, а скольких еще погребло под обломками лестницы, прикинуть сложно, но мы едва успеваем менять рожки в автоматах — я не умею, и Алиса, проклиная меня на чем свет стоит, показывает, как это делается, — и вскоре сверху не доносится ни звука. Внизу — там, кажется, все только началось.
— Лифт, — командую быстрее, чем успеваю осмыслить, и очень надеюсь, что выше пятого этажа не осталось никого живого.
Наших ребят — уже только четверо, мы с Алисой — двое. Всего шесть. Учитывая, сколько мы положили, неплохой результат.
Внизу — самая настоящая мясорубка: народу гораздо больше, чем было изначально, — значит, подоспело наше подкрепление. Многие из Елисеевских успели спуститься, и теперь высовываться хоть куда-то было равно смертному приговору, но коридоры, где хватало углов и поворотов, и кабинеты, в которых можно было найти укрытие и затаиться перед атакой, на поверку оказались не самой плохой территорией для боя. И территория эта была нашей.
Все перемешалось вокруг: стрельба шла и на первых этажах, и на лестнице: кто-то нашел себе укрытие в завале между третьим и четвертым. Кулон, подаренный мамой еще в детстве, больно вдавливался в кожу, плотно прижатый облегающей водолазкой, и я успела пожалеть, что не сняла его, а просто спрятала под одежду, чтобы не мешался. Пришлось сразу отогнать эту мысль прочь: подвеска с большим гранатом была для меня вроде талисмана удачи, который я даже на ночь не снимала, придумав себе легенду о том, что так хотя бы часть маминой души останется рядом.
Патроны в автомате закончились, и теперь с его помощью я разве что могу ударить кого-нибудь прикладом по голове. Слава богу, что есть еще пистолет. В условиях штурма он менее удобен, чем тот же автомат, теперь бесполезно болтающийся за спиной, но гораздо лучше, чем ничего. Теперь я в полной мере пожинаю плоды тренировок, когда, не отдавая себе отчет в своих же действиях, я все-таки ловко уворачиваюсь от пуль, в нужные моменты успеваю заскочить в укрытие или пригнуться: тело двигается само, повинуясь выработанным инстинктам.