— К такому жизнь меня не готовила, — шумно выдохнув, признается Марс.
Забыв о том, что творится буквально в двух шагах, я удивленно поднимаю брови.
— Разве ты не этим по жизни занимаешься? Артем говорил, ты профессионал своего дела.
— Киллер, но не, — он обводит глазами наш закуток, — не вот это все. Я убиваю, а не играю в войнушку. Охраной тоже занимаюсь иногда, но редко, да и не было у меня еще, — он запинается, подбирая наиболее емкое слово, — ситуаций. Бесценный, блять, жизненный опыт, — он с досадой сплевывает на пол.
— Если выживем, — урезониваю я. — Как раз искала кого-то, чтобы передать: Чалов приехал.
Горе-киллер моментально оживляется.
— Мы в заднице, — констатирует он, за натянуто-позитивной улыбкой пряча настоящие эмоции. — Но подыхать я здесь не собираюсь. Держи, — протягивает мне невесть откуда взявшийся у него рожок для автомата.
Благодарить приходится уже на ходу: стоит мне зарядить «калаш», как Марс вскакивает на ноги и тащит меня за собой. Стрелять из-за его спины гораздо удобнее, надежнее, что ли, но прикрываться раненым не позволяет взыгравшая вдруг совесть, хотя он ведет себя живее всех живых, разве что побледнел. Шатает его или он уворачивается от пуль, так и не понять.
До лестничной клетки осталось совсем немного, но не успеваю я обрадоваться, что этаж, похоже, расчищен, как Марс отпрыгивает назад, на пол, и по инерции я делаю то же самое, уже рисуя в голове картинки, как меня попросту раздавит его весом, но меня то ли тянут за выброшенную в сторону руку, то ли за ноги оттаскивают дальше, и на меня никто не падает. Автомат, который я никак не хотела отпускать, все-таки отлетает в сторону, и я как будто теряю якорь, удерживавший на плаву. Пол подо мной теряется, создается ощущение пугающей невесомости, и я не слышу, совсем ничего не слышу, даже стук собственного сердца в такт нарастающей панике.
— …на! О… ись!
Меня резко дергают вверх, но взгляд никак не может сфокусироваться, и я вижу перед собой только невнятные размытые пятна. Постепенно чувства возвращаются: я улавливаю, как меня трясут за плечи, с огромным трудом сдерживаю рвотный позыв и с набегающей на глазах влагой наконец различаю перед собой Артема Смольянинова. Что он здесь делает, я ведь сама видела, как он уходил в подвал?
— Ее оглушило, — объясняет голос Марса откуда-то сбоку, и наконец я полностью прихожу в себя.
И первыми сквозь клубы пыли и гари я замечаю бойцов Чалова. Марс уже наставляет на них оружие, но по нам не стреляют: думают, нас убило. Мне казалось, что со взрыва — как я поняла, это был именно он — прошла целая бесконечность, а на деле лишь несколько секунд.
— Нахрен, к лифтам, — севшим голосом командую я и киваю в нужную сторону.
Сломя голову, мы несемся подальше от этого ада. Рукавом закрывая глаза от едкого дыма, я двигаюсь почти наугад, и возможность перевести дух появляется только в просторной кабине. Мы молчим, просто молчим, даже не переглядываясь толком: положило всех оставшихся на этаже, кроме нас троих. Что тут вообще можно сказать.
Внизу, на первом, обстановка гораздо оживленнее, и перестрелка еще идет, пусть и не так активно, как в самом начале. Елисеевское подкрепление вооружено не очень хорошо: наверняка ехали просто на подстраховку и не ожидали, с чем столкнутся. Я бы даже подумала, что у нас есть шансы, но они превосходят числом; сколько наших-то осталось — хоть два десятка наберется?
«Дым табачный воздух выел», — сразу приходит на ум. Глаза до сих пор слезятся, и это мешает нормальному обзору не хуже плотной пелены пороховых газов, и курить, курить до безумия хочется.
«Комната — глава в крученыховском аде», — точнее и не скажешь, черт возьми. Может, я уже умерла, и это мой личный котел?
Споткнувшись о собственную мысль, я замираю на месте от поразившей меня догадки. Там, в доме Костиного отца, как будто не парой часов ранее, а совсем в другой жизни, вечность назад, мы видели нарисованной внутри коробочки для кольца не корону — лилию.
— Не тупи! — кричит мне в ухо Артем, и они с Марсом тянут меня дальше: я едва успеваю переставлять ноги.
Укрывшись за полуразваленным стеллажом — стену кабинета уже просто снесли, и мы перепрыгиваем через обломки — можно позволить минуту на передышку.
Лилия — это «Лиличка!», письмо Маяковского Лиле Брик. Я помню его наизусть еще по тем временам, когда ежедневно играла на гитаре и учила, как играть песню Сплина на это стихотворение. По памяти повторяя про себя строки, едва слышно мычу мотив: так легче вспоминается. Марс смотрит на меня с недоверием, может, даже считает, что я тронулась умом, потому что, поднимая свой пистолет, бросает заботливое: