Мы были детьми, и радостно приняли бы вообще любую считалку, лишь бы запоминалась легко. А дедушка, как ни крути, не был ни поэтом, ни писателем, чтобы придумывать шестистрочному детскому стишку какой-то смысл или даже незамысловатый сюжет. Текст кажется беспорядочным набором слов и фраз, если не знать, но я, посмотрев на считалочку заново, свежим взглядом, будто впервые, увидела в ней пошаговую инструкцию.
— Только сейчас мы ничего не добьемся, — уловив мысль, продолжает Ник, — там же сказано «ночь наступит», значит, придется ждать.
— Там и про солнце было, — напоминает Таля.
— Я думаю, что под солнцем имелся в виду какой-нибудь фонарь, — губы Кости трогает мягкая улыбка.
Направляясь к дому, где нас ждет горячий чай с бабушкиным пирогом, мы вовсю обсуждаем, что значит та или иная строчка, чтобы к вечеру составить подробный, а главное, не завуалированный за символичными обозначениями и рифмами план.
С наступлением темноты, наевшись до отвала, мы дружно высыпали во двор: бабушка как раз укладывала Женьку спать. Первый пункт — дождаться подходящего времени суток — был выполнен.
Точкой отсчета мы единогласно избрали место возле сарая, под старым прожектором: именно там во время игры в прятки вода произносил считалку, пока остальные искали себе укрытие. Мы долго ломали голову над тем, сколько же нужно шагов: три или четыре? Ответ пришел неожиданно, когда в доме, накрывая на стол и жарко споря, мы случайно выяснили опытным путем, что три шага парней — это примерно как четыре наших с Талей. Теперь же мы отходим от прожектора на равное расстояние и поворачиваемся так, чтобы он находился по правую руку. Да и свет, о котором говорилось, — это тоже наверняка про прожектор.
Если бы еще было понятно, под каким углом и на каком расстоянии нужно держать кулон. Я кручу его и так, и эдак, подбирая нужный ракурс, пока наконец не догадываюсь поднести на уровень глаз.
— Смотрите! — кричит Таля.
Свет, попав, куда нужно, и преломившись в камне, формируется во вполне себе четкий луч: получилось! Для чистоты эксперимента и Таля, и Ник, и Костя проделывают то же самое, и каждый раз луч падает примерно в одно и то же место, к беседке.
— А копать все-таки придется, — вздыхает Ник, с фонариком изучая каждый квадратный сантиметр земли вокруг.
— Не думаю, — вдруг оживляется Дима. — Ваш дедушка не мог с точностью до сантиметра знать, какими вы вырастете, поэтому допустима погрешность. Может, планировалось намекнуть на дерево?
Старая раскидистая яблоня росла так близко, что ветвями укрывала крышу беседки, и в майском цвету казалось, будто над ней парит белое облако.
Между деревом и беседкой не больше метра, и каждый раз луч указывал именно на этот участок, то левее, то правее, но все же именно между. Если бы Димас не сказал про яблоню, я бы и не заметила ее, так сильно привыкла, а теперь замыленный взгляд словно перезагружается, и все становится на свои места.
— Ты прав, — коротко киваю Нику, — копать все-таки придется.
— А вот и нет, — объявляет Таля, стоит брату вернуться с лопатой. — Тут люк.
— С чего ты взяла?
Сестра пожимает плечами, как будто сказала совсем очевидную вещь.
— Дедушка никогда не разрешал сажать здесь цветы, — объясняет она, — а я очень хотела в детстве. До сих пор помню, как он тогда меня отругал. А с другой стороны было можно.
Тут даже нет никаких хитроумных замков и секретов, только напрочь заросшее мхом кольцо, закрепленное к ножке беседки — ни за что не заметишь, если не знаешь. Парни что-то колдуют над ним, чтобы можно было открыть, а затем и правда откидывают потайной люк. В обитой металлом со всех сторон, чтобы защитить тайник от природных факторов, квадратной яме находится еще один ящик, который мы вытаскиваем на поверхность и тут же вместе открываем.
Внутри не обнаруживается никаких драгоценностей, только очень много бумаг и ворох старых фотографий. Здесь и изрядно потрепанные дневники, и письма с местами выцветшими чернилами, и несколько свернутых в трубки холстов с портретами первых известных Снегиревых. Костя даже находит какие-то пожелтевшие от времени дарственные грамоты восемнадцатого века, заверенные печатями и подписями: таким место в музее, но никак не в ящике под землей.
Завороженные разгадкой тайны, долгое время не дававшей никому покоя, мы так и продолжаем молчать, склонившись над ящиком. Дедушка говорил про самое большое сокровище, а им всегда были семья и память, во все времена. Здесь собрано столько поколений, что я не берусь сосчитать, только чувствую, как душа наполняется всеобъемлющим теплом.