На пороге больницы я нервно переминалась с ноги на ногу, прямо как перед кабинетом английского, не зная, что меня ждет за дверью, и топталась бы в такой нерешительности еще долго, если бы подруга не протащила меня за руку в холл. Взглянув на нее, я поняла, что в таком виде и с ее настроем перед нами точно будут открыты все двери, но прямо перед лестницей нас окликнула дежурная. Выдавив из себя нужные фамилию, имя, отчество и год рождения, я с надеждой посмотрела на медсестру, но та сухо заявила, что к больным пускают только ближайших родственников: родителей, детей, супругов. Конечно же, я не входила ни в одну из этих категорий, но Талина с завидным упорством продолжала доказывать медсестре, что я невеста — какая из меня, к черту, невеста? — Жилинского Константина Леонидовича, и что мне жизненно необходимо попасть к нему.
В самый разгар спора подруга аккуратно пихнула меня в бок и стала потихоньку подталкивать к себе за спину. Поняв ее намеки, я спешно ретировалась на лестницу, моля все высшие силы о том, чтобы дежурная не заметила мое исчезновение так скоро. Кажется, она упоминала, что Костя в реанимации, хотя я и сама могла бы догадаться: ночью я пересматривала повтор новостей, видела кадры с места аварии, и вряд ли после такого Костю поместили бы в обычную палату.
Пробраться на нужный этаж реанимации мне удалось незамеченной, но через пару метров от лестницы меня окликнули. Я замерла, глупо надеясь, что пока я не двигаюсь — меня не видно, как в старой детской игре. Нет, бояться глупо. Собрав всю волю в кулак, я развернулась: меня звала медсестра. Пришлось уже мне самой повторять, к кому я направляюсь, и для убедительности мне не помешало бы знать палату, но я надеялась найти ее по ходу дела. Добавила, что дежурная меня пропустила, но застукавшая меня медсестра только принялась объяснять, что в палату реанимации всё равно нельзя пройти, однако, заметив, видимо, мое состояние, шепнула, что нужный мне человек в коме, и о моем визите не узнает даже если я и правда зайду к нему.
Плохо соображая, что делаю, я открыла сумочку — ее мне тоже впихнула Таля — и незаметно выудила из кошелька тысячу рублей. Сделав вид, что поправляю рукав бежевого жакета, аккуратно затолкала купюру в карман медсестринского халата.
— Одиннадцатая.
— Спасибо, — выдохнула я и поспешила к двери в нужным номером.
Больничная палата встретила меня режущей глаза неестественной белизной. Белые пол, потолок, стены, кровать и даже тумбочка, непонятно зачем понадобившаяся здесь. Какие-то непонятные аппараты, мониторы, трубки и заполняющий всё пространство, проникающий глубоко под кожу писк. Говорят, что определенные звуковые частоты могут воздействовать на организм, и теперь я лично в этом убедилась: частота этого писка норовила вызвать у меня рвотный рефлекс, хотя это вполне объяснимо. Не прошло и года, как я сама лежала в палате вроде этой, и наверное, мой мозг еще тогда возненавидел звуки, исходящие от медицинской техники. Я не могла найти в себе силы идти дальше, ведь еще шаг, и я увижу его. Должна ли я это видеть?
Стало настолько страшно, что я непроизвольно шагнула к больничной койке, будто кто-то со спины нарочно подтолкнул меня вперед: иначе объяснить, откуда у меня взялись силы на этот маленький, но такой важный шаг, я не могла.
От увиденного мое сердце сжалось. Так ужасно видеть любимого человека, пусть и до невозможности хренового, но любимого, без каких-либо признаков жизни, всего в непонятных трубках и бинтах. Костя был красивым даже сейчас, и если бы не вся абсурдность происходящего, я бы им залюбовалась, но так некстати появившийся комок в горле вызывал желание отвернуться где-то на уровне инстинктов.
Усилием воли я заставила себя смотреть; это бы всё равно ничего не изменило, но что-то подсказывало, что я просто должна быть рядом. Говорят, что состояние комы еще не изучено, что человек может слышать голоса и чувствовать прикосновения, но я сама была в такой же ситуации, что и парень, лежавший в палате, и могла авторитетно заявить, что говорят херню: за те свои три дня я не услышала и не почувствовала абсолютно ничего, разве что память отшибло напрочь, но и то из-за ЧМТ.
Я и правда ничего не чувствовала тогда — что бы ни говорили врачи и ученые — просто открыла глаза в следующий миг после аварии, а оказалась в жуткой белой пищащей палате, среди мониторов, бинтов и трубок, точно так же, как и Костя сейчас. Вот только он еще не очнулся, и неизвестно, когда наступит этот момент.
За спиной послышались размеренные мужские шаги, и даже не оборачиваясь, я предположила, что в палату зашел врач, потому что только они могут так ровно и спокойно ходить по отделению в часы обхода. Мне было даже всё равно, что сейчас он вытурит меня отсюда к чертовой матери, после увиденного сил на другие переживания уже не осталось. Но врач — а это был именно он — тихим ровным голосом произнес: