- Это пузо? - искренне удивился Горын.
- На мой взгляд, - Морская начала кокетливо растягивать слова. - На мой взгляд, это твоя самая аппетитная часть. - Она лукаво улыбнулась.
- Ах, ты! Маленькая испорченная лгунья! - воскликнул Горын и запустил в неё кусочком тоста. Морская радостно взвизгнула и вскинула руки вверх.
- Сдаюсь! Сдаюсь! - закричала она и тут же быстро захватила на палец немного джема и бросила им в Горына. - Вот тебе, негодный! Как ты посмел запустить тостом в свою королеву, презренный!
Вскоре весь завтрак летал по кухне. Они могли так дурачиться часами. Но в то утро все закончилось, не успев начаться. Морская вдруг обхватила шею Горына своими тонкими руками и поцеловала его в губы.
В Боге есть что-то от ребенка. Возможно, что Бог - это и есть ребенок, тогда можно было оправдать несовершенство нашего мира. Он аляповат, как фантазии ребенка. Прекрасен, как сны ребенка. Жесток, как сам ребенок. Да, наверное, Бог - это ребенок. Потому, что только ребенок для которого не существует никаких преград, никаких условностей мог потребовать, чтобы они стояли посреди их первой маленькой кухни, обнявшись и прижавшись друг к дружке губами. Они родились и умерли в один момент. Рождение и смерть в чем-то похожи. И в первом и во втором случаях это стремление из тьмы к свету. И именно в этот момент они постигли истину. О которой прочитали столько книг, о которой просмотрели столько фильмов, о которой слышали столько разговоров, но которую узнали только сейчас. Они постигли истину, но тем самым нарушили все свои договоренности.
Существование - это всего лишь игра. Игра в жизнь со смертью. На самом деле мы все мертвы. Только не знаем об этом. Потому эта игра нам удается.
Бросайте истины в огонь. Они уже ничего не стоят. Ничто не сравнится с прикосновением ее пушистых ресниц к моей щеке. Мы не придумали новых истин. И у нас давно уже не получается опираться на старые. Потому единственное откровение - ее тело в моих объятьях. Бросайте истины в огонь. Кроме любви ничего не стоит внимания. Так как абсурдно. И нелепо.
КАССЕТА №4
-... Я помню маленький комочек плоти, лежащий в кроватке. Я спал. Сквозь сон я услышал, как стукнула дверь, и моя мать сказала кому-то: "Здравствуй, милый".
Как, иногда кажется, глупо звучат слова нежности, сказанные не нами или не нам. Потом мужской голос спросил: "Он спит? - и добавил, - Пойду на него посмотрю". А голос матери ответил: "Только не разбуди". Потом я помню запахи. Терпкий запах широкого кожаного ремня. Водки. Сигарет. Любви. Уличной свежести и небритости. Меня словно погрузили в тепло. Не в то, которое я обычно чувствовал от матери. Её тепло было мягким и нежным, убаюкивающим. Это же
ощущение пронизывало меня с головы до ног. Тепло втягивало меня в себя. Укутывало в добротное шерстяное одеяло, поднимало вверх к самому потолку и приятно кололось. Видимо, я улыбнулся. Потому, что тут же надо мной раздался восторженный шепот: "Он улыбается". И шепот моей матери ответил: " Пойдем. Пусть спит. Не мешай ему. Пойдем, я по тебе соскучилась". Тепло стало удаляться. Оно еще немного повисело в воздухе. И ушло. Я не расплакался, не обиделся. Я
понял, что моей матери тоже понадобилось тепло. Ибо это оно заставляло её в соседней комнате выгибать спину и закусывать нижнюю губу. И я был горд, потому что смог это понять...- ( Слышно как затянулись сигаретой и с шумом выпустили дым в потолок). - Спасибо, что принесли сигареты. Так хотелось курить, а здесь не разрешают иметь при себе ни одной пачки.
-- Не за что. Курите. Только вы не сможете взять пачку с собой, когда пойдете обратно. Вам придется оставить сигареты здесь. Я не могу пойти на нарушение правил.
-- Ох, уж эти правила...
-- Давайте лучше поговорим о ваших воспоминаниях.
-- Они так интересны для вас?
-- Да. Расскажите, пожалуйста, о городе... Как вы его называете?
-- Город. Просто Город. С большой буквы. Это имя собственное...
ГОРОД
Как в любом другом, в городе были свои традиции. Одна из них заключалась в том, что по достижении восемнадцати лет каждый горожанин был обязан вступить в какое-нибудь общество. Обществ было великое множество. И зачастую горожане состояли почти в половине из них. Каждое общество давало своим членам особые привилегии. Договоренность о распределении привилегий достигалась на ежегодном собрании председателей обществ в Ратуше. К примеру, пользоваться городскими банями в том году могли только члены Обществ поддержания правопорядка и книголюбов. Все остальные могли мыться только дома. Но: "Какой здравомыслящий человек будет МЫТЬСЯ ДОМА?! Когда есть городские бани!" - кричали огромные щиты, расставленные на каждом углу. Вступив в подобную структуру, человек должен был выполнять определенное количество ритуалов. Детей подготавливали к вступлениям в общества с ранних лет. Для этого они посещали специальные заведения, где их учили правильному выполнению ритуалов. Нерадивых выгоняли. И это было большим позором для семьи.