Горын почти не выходил из дома. Много работал. Таскал в университет одну справку за другой. Его снабжал ими знакомец-врач из Большой городской больницы за то, что Горын его сводил с девушками с факультета. Что он с ними делал, Горына не интересовало. И потому муки совести его не мучили. К черту мораль! Если она сама идет на заклание своим же животным инстинктам. Большинство времени он проводил за своими тетрадями и блокнотами. Никто не знал его адрес. Это было прекрасно: никто его не беспокоил, и он мог спокойно сходить с ума. Горын приводил к себе каждый день по новой знакомой. Они раскуривали палочки из наркоглины. На журнальном столике они рассыпали порошок из толченых коробочек синего бамбука. Им казалось, что они - животные. И они бросались в объятия друг друга, как животные. А, просыпаясь утром, замазывали йодом царапины и следы от укусов. Некоторые из девушек были девственницами.
_______________________________
* Расстройство, крушение надежд-(лат.)
** Трюфели в шампанском (фр.)
И Горыну тогда приходилось бросать в мусоросжигатель окровавленные простыни. Вы не находите, как порочна девственность? И как романтична её потеря? Горын был как Петер Лорре*, если бы он снялся в порнофильме. И это притягивало женщин. Его необузданная маниакальность. Его слова, жесты. Его запахи. Горын хватал их пачками. Забрасывал за плечо и приносил к себе. Они валялись по всей квартире. Их голые тела, словно длинные белые черви, переползали из комнаты в кухню, из кухни в ванную, из ванной в уборную. Он продавал их случайным знакомцам на улице. Он выбрасывал их в окно, когда они ему надоедали. А потом шел в торговые кварталы и вновь набирал целую охапку.
Однажды утром Горын очнулся. Разгром был такой, словно по квартире пронеслось стадо испуганных носорогов. Он проснулся в коридоре. На нем ничего не было. То есть, он вернулся в этот мир совершенно голым. Горын родился заново. Во второй раз он родился в грязном коридоре на липком дощатом полу. И во второй раз - у него не было матери. Но Горын все равно вышел на свет голым. Он, словно Иаков, явился в этот мир, держась за пятку своего перворожденного брата. И этим братом был свет электрической лампочки, слегка покачивающейся от сквозняка под потолком. И Горын тоже лишил своего брата первородства. Он убил брата. Он выключил свет. Покачиваясь, Горын прошел на кухню. Налил себе воды из-под крана. Начал жадно пить. Потом машинально посмотрел на кружку. Это была та самая - Морской. Он не видел Морскую полгода. Шесть месяцев самоуничтожения. Вот он - самый низ. Внимание Горына привлекла стена напротив. На ней было выведено толстым черным маркером: "С возвращением, друг мой, Лазарь". Почерк был Морской.
________________________________
* Петер Лорре - немецкий, а затем американский актер, игравший исключительно маниаков, убийц и т.п. из-за своей жутковатой внешности.
АТЛАНТ
Массивные мраморные ступени были наполовину стерты. Старый гигант помнил, что многие поколения его праотцев поднимались по ним наверх. Поднимались, чтобы поприветствовать нового Держателя. Когда-то и его отец, и отец его отца, и отец отца его отца так же поднимались по этим ступеням. Они все ступали по этим холодным плитам, чтобы поприветствовать того, кто пришел в этот мир, начав свой путь из их семени, творя тем самым величайшее таинство на свете. Таинство цепи возрождения части Вселенной. Той частицы мироздания, что они несли в себе. Из теплого мрака материнского чрева. Своим рождением они возвращали матерям всю боль, что была им принесена, когда их вырвали из этого мрака. Мрака, который был для них светом. В нем они неслись частицами света вселенной. Ибо семя отцов облачало их в плоть. А плоть может видеть лишь отблески. Так как имеет четкие формы. И они становились плотью и приходили из мрака, который был для них светом к свету, который становился для них тьмой.
И только много лет спустя они понимали, какую боль причиняли своим матерям, мстя за эгоизм своих отцов и за непонятную тогда для них радость родителей. И просили у них прощения. И так было заведено издревле.
Старый гигант медленно поднимался по стертым ступеням. Он шел в покои, где рожали все женщины его рода испокон веков. Он уже признался сам себе, что хочет оттянуть время встречи с Новорожденным. Потому шаги его были медленны и тяжелы.