Я не нашлась, что сказать в ответ. Может, и лечится, вот только мой советник до сих пор тучнеет при упоминании их ссоры, и разговаривать с Доргачевским не испытывает никакого желания. Ворочала в голове варианты, прикидывала, рассуждала, а Арсений всё осушивал и доливал свой бокал до краёв. И тут я подумала, что ему тоже непросто. Согласна, рана на душе Клавдия гораздо глубже и больнее, но и Доргачевский не с легким сердцем переживает произошедшее. Алкоголь в крови размывает границы между «хочу» и «дозволено», и парень попался в эту ловушку.
— Вам нужно хотя бы поговорить, — тихо предложила я после затянувшейся паузы. — Попытаться. Прошло уже несколько лет, вряд ли он снова даст тебе по физиономии.
— Не этого я боюсь, Ир, — горько отозвался Арсений. — Я боюсь, что он так и не простит меня. С того момента, как мы узнали друг друга там, в лесу, когда наткнулись на него, он смотрит на меня как на плесень, холодно и бесстрастно. Я понимаю, что сделал ему больно, понимаю, что я гнида, но…
— Ничего уже не изменить, — закончила я за него.
— Именно, — поджал губы парень, после чего, тяжело вздохнув, поднялся с места, чуть пошатываясь. — Пойду я спать. Разбередила мои старые раны, бессовестная.
Я едва успела поймать его под руку, иначе Доргачевский так и рухнул бы на пол. Помогла ему дойти до комнаты, уберегая от встреч с каменными косяками, и уже у двери парень вновь посмотрел на меня.
— Думаешь, стоит еще попробовать попросить прощения?
— Каждый имеет право на ошибку, — мягко отозвалась я. — А заслуживает ли этот каждый прощения, это уже отдельный разговор.
Молча кивнув, министр скрылся за дверью своей комнаты, а я, облегченно вздохнув, направилась к себе. Поужинала, называется. Так и не доела свою порцию. Зато узнала много нового, в том числе, и о левой голове Горыныча. Этому столику больше не наливать, никогда в жизни.
Почему-то захотелось, чтобы парни пришли к примирению. Пусть и не сразу, но, как мне кажется, Клавдий сможет отпустить прошлое и простить Арсения. Ведь, так или иначе, всё уже случилось. А Ростов не тот человек, который будет помнить обиды вечно. Хотя, предавший однажды предаст и дважды… В любом случае, решать только Клавдию.
Пока размышляла над всем этим, разрывалась между желанием настучать Доргачевскому по кукушке и попробовать поговорить с Клавдием. Однако, поняв, что и для того, и для другого уже поздно, решила отправиться спать. Утро вечера мудренее.
Еще неизвестно, что принесет нашей разношерстной компании завтрашний день.
Глава 16
— Твой ход, — я откинулась на спинку стула, внимательно наблюдая за сидевшим напротив Клавдием.
Парень почесал макушку, подумал, после чего нерешительно передвинул свою пешку на клетку по диагонали. Злобно хохотнув, я быстро, пока он не успел понять, «съела» две его шашки и торжествующе хлопнула в ладоши.
— И остался мой дорогой советник с носом!
Обиженно насупившись, Клавдий зыркнул на меня из-под бровей. А чего он хотел? Я столько лет прожила бок о бок с дедушкой, естественно, я превосходно умею играть в шашки!
Сегодняшний день, как и вчерашний, проходил необычайно тоскливо. Выход за пределы замка был под запретом, а побродить по коридорам, как мне того хотелось, пока не представилось возможным: из-за объявленного чрезвычайного положения в княжестве буквально каждые десять метров по коридорам стояли стражники, круглые сутки. Чтобы мы с Клавдием не мешали местной власти проводить мероприятия по поимке опасного зверя, а точнее — не путались под ногами, нам позволили посещать оранжерею замка, где мы сидели почти сутки напролет, развлекая себя бесконечными партиями в шашки да рассказами о бурной академической молодости.
Только вот сегодня что-то должно было произойти. Это «что-то» я почуяла еще за завтраком, когда увидела необычайно украшенную трапезную, а в коридорах на подоконниках — вазы с цветами. День рождения что ли у кого-то сегодня? Странно, что Арсений не обмолвился об этом. У слуг что-то спрашивать было бесполезно: молчали, преданные, как рыбы, лишь мило улыбались в ответ. Вот это воспитание, а!
К слову, об Арсении. На следующий день после вечера откровений министр, оставшись ненадолго со мной наедине, извинился за свою излишнюю болтливость и искренне попросил не давать Ростову понять, что я что-то знаю об их ссоре. Ясное дело, что я не собиралась лезть к Клавдию с расспросами и разговорами, пусть сами разбираются, в конце концов, им под тридцать лет, пора самим разбираться в своих проблемах.