— Ну и что же дальше? — нетерпеливо заторопил Мишка.
— Поджила у него нога и как-то ночью слез он с чердака и говорит: «Спасибо вам» — это мне и матери, она его и кормила тайком и рану перевязывала. «Пойду, — говорит, — в лес, может, к нашим пробьюсь, а, может, к партизанам пристану». И ушел. Пробился ли, не знаю…
Ленька умолк. Каждый думал о своем. Потом Мишка нарушил молчание: — Лень, а почему твое село зовется Русским Бродом? Наверно, это никто не знает.
— Ну почему ж никто! Я знаю, нам учитель сказывал. Это еще когда ордынцы на нас нападали из степей, тут бой с ними страшный приключился. Они хотели обойти наших с тыла, а река Любовша возьми да помешай им: берега у нее гиблые, болотистые, коням не пройти. И был поблизости только один брод. Враги-то и захотели тут пробраться и всем войском навалились. А наша дружина как стала на их пути — дубок к дубку — и ни с места. Много наши воины порубили степняков, но и самих немало полегло от их стрел и мечей. Вода, сказывают, в реке была красной от крови. Лезли, лезли враги, так и не пробили себе пути к броду. Перешли они потом Любовшу где-то дальше. Тот брод и сейчас Татарским зовется. А наши-то поднакопили силы, сами зашли с тыла да как вдарят по врагам — в щебенку разнесли! С той поры и зовут наше село Русским Бродом. Понял?
— Понял.
— Вот увидишь, и фашиста скоро потурим с нашей земли, русской она была, русской и век будет.
…Сумерки сгущались. К скирде неслышно подлетела какая-то большая птица, хотела было сесть, но тут же, суматошно захлопав крыльями, взлетела и канула во мгле. Немецкие траншей безмолвствовали. Изредка лишь ракета вспарывала темень и вскоре гасла, отчего сумерки становились еще гуще.
— Запомнил, где хутор? — спросил Мишка друга.
— Почему ж не запомнить — вон там.
— Ну пойдем. Пора!
Ребята съехали по боку скирды на землю и, обрадовавшись, что можно, наконец, размять затекшие ноги, направились в сторону невидимого во тьме хутора. Курс был взят безошибочный: через час юные разведчики уже подходили к одиноко стоявшей хате.
— Побудь здесь, я схожу один, — приказал Мишка.
Потихоньку подкравшись к окну, он притаился, вслушиваясь. Ни звука. Стукнул в косяк — в хате кто-то завозился, через минуту хлопнула дверь и на пороге появился человек. Приглядевшись, Мишка определил, что это была старуха.
— Кто тут? — прозвучал ее строгий голос.
Мишка оторвался от стены, подошел ближе.
— Свои мы, бабушка. Немцев нет?
— Нету. Старый у меня сыпняком болен — боятся они приходить. А ты кто такой? — спросила старуха и, увидев еще подходившего Леньку, добавила: —Да ты тут не один!
— Свои мы, свои, говорю. Ты, бабушка, не бойся.
— Мне, касатик, бояться-то нечего. Вот вы бы поостереглись, чай, кругом они, анчихристы! И куда ж вы теперь?
— Нам бы переночевать, бабушка, а утром уйдем, — намекнул Мишка.
— Старик мой, сказываю, сыпняком хвор, прилипчивая она, болесь-то, вот что. Нельзя вас в хату… Уж если на чердак?
— Да нам хоть куда-нибудь до утра.
— Проходите.
Ребята живо шмыгнули в сенцы. Старуха повозилась в углу, нашла лестницу, придвинула ее к стене и сказала:
— Полезайте, там сено нащупаете.
Ребята мигом взобрались на чердак, нашли во тьме сено и привычно угнездились в нем. Уснули как убитые…
Сквозь сон Мишка услышал, как в сенцах скрежетнула лестница, потом зашуршало у ног сено и раздался голос старухи:
— Эй, вояки, просыпайтесь! Хватит вам дрыхнуть!
Мишка толкнул локтем друга. Тот вскочил, как ужаленный:
— Что? Что? Где мы?..
— Ты чего испужался? Не чердаке мы, вот где. Вставать надо, бабка вон будит.
— A-а. Вставать так вставать, в чем дело. А мне страшный сон приснился. Будто немец, тот из риги, за нами гонится и никак поймать не может. А нам все никак от него не скрыться… Уф, хорошо, что проснулся!
В два счета сползли с чердака, отряхнули с себя сено.
— Ну, бабушка, мы пошли.
— Погодите, — сказала та. — Возьмите вот пышку, разломите на двоих.
И протянула лепешку, темную-претемную, из прелой картошки.
— Спасибо, — поблагодарили ребята.
— Ох, глядите, сцапают вас по дороге! Большаком то и дело мотоциклы да машины ихние ездиют, — засокрушалась старуха.
— Ничего, как-нибудь прошмыгнем, — ответил Мишка. — Нам бы в Крутец пробраться, а там…
— Да уж чую… До Крутца-то оно не мудрено дойти, но там ведь немец на немце, схватят вас. А после Крутца пойдут деревня за деревней — там легше вам будет, тутошние, мол, мы, деревенские.
— Как нам до этого Крутца-то дойти?
Старуха помолчала немного, потом сказала:
— Пойдемте со мной в закуту, берите козу и ступайте с нею прямо до самого Крутца. Скажете, козу свою искали в лесу, вот ведем. А как перейдете большак козу-то и отпустите — сама домой дорогу сыщет.
— Ну, бабушка, у тебя и голова! Вон как здорово придумала! А козу мы отпустим, на что она нам дальше нужна.
Старуха покопалась за рундуком, достала поводок и подала Мишке: — Идите с богом!
Ребята пришли в закуту, набросили на шею белой косматой козе поводок и вывели свою новую спутницу на стежку.
— Вы только прутинкой у ней перед глазами не махайте — не любит она, сразу брухаться лезет, — посоветовала старуха.
— Хорошо, бабушка!
…Тропка вилась по мокрому от росы лугу, вела к большаку, который угадывался впереди по доносившемуся надсадному гуду машин. Солнце уже успело оторваться от земли и его лучи подсушивали траву — от луга шел пар.
— Миш, а Миш! Давай съедим пышку, — предложил Ленька.
Тот молча достал из кармана лепешку, разломил пополам и протянул половинку другу. Мишка отломил кусочек и протянул козе, та без церемонии цапнула его и зажевала, потрясывая бородкой.
Пройдя густой лозняк, ребята увидели перед собой большак, а за ним в полуверсте селение. Крутец. По большаку временами проезжали, порыкивая на ухабах грузовики и мотоциклы.
Разведчики, с часто бьющимися сердцами, подошли к большаку: удастся ли пересечь его незамеченными?
Когда перепрыгивали кювет, волоча за собой козу, дорога была пуста. Ребята уже не шли, а бежали. Вот и большак за спиной! Кювет с противоположной стороны перелетели с поистине козьей прыткостью. Кажется, везет!
И вдруг позади раздался треск мотоцикла. Разведчики невольно обернулись и сердчишки их ёкнули: мотоцикл с коляской свернул к обочине и остановился. Из коляски выпрыгнул немец, со шмайсером на груди:
— Киндер! Киндер! Комм! Комм! Шюда!
И стал ждать, раскорячив ноги в коротких, словно обрезанных, сапогах.
Ребята, побледнев, поволокли козу обратно к дороге. Коза заблеяла, вырываясь из Ленькиных рук.
— Ну куда ты, паразитка! Замучила совсем! И как только тебя волки в лесу не слопали, проклятую! Пошла, пошла!..
Но коза решила до конца проявить свой норовистый характер, она мотала рогатой головой, упиралась ногами, стараясь вырвать поводок. И Ленька, размазывая свободной рукой слезы по щекам, захныкал:
— Пан солдат, отпустите нас! Мы козу свою искали, в лес убежала, насилушки нашли ее, заразу… Отпустите, пан солдат!
— Пук-пук коза! Пук-пук, погибель! — и немец взялся за автомат.
— Не убивайте козу! У нас семья большая! Где мы тогда молока возьмем!
— Млеко — гут! Карашо!..
Солдаты опять поговорили между собой. Тот, что стоял у обочины, повернулся и пошел к мотоциклу. Сел в коляску, и мотоцикл, стрельнув вонючим дымом, помчался по большаку…
Ребята облегченно вздохнули. Не теряя времени, они побежали напрямки к селу. В горячке забыли и про бабкин наказ — вернуть козу.
К окраинным домам подбежали! запыхавшиеся и взмокшие. На их счастье, на этой околице села немцев не оказалось, и ребята беспрепятственно прошли по огородной меже к самым домам. Во дворе одного из них встретился древний старик: он стоял на коленках у колоды и рубил хворост.