— Я отвезу ее домой, чего бы мне этого не стоило, — настоял на своем Дэмиен, с трудом сдерживаясь, чтобы не приложить его чем-то тяжелым по голове за допущенную фамильярность в адрес Мишель.
Томас посмотрел на него так, словно сомневался в адекватности мыслительных процессов своего приятеля.
— Да ты никак рехнулся! В вашем поместье небось, уже вовсю орудуют солдаты, а ты собрался везти туда ее.
— Да мне плевать, что там происходит! — грубо оборвал его Гилберт. — Я еду домой, и точка!
Томас неодобрительно покачал головой. Он догадывался, что его приятель — отчаянный малый, но с таким безрассудством, проявленным им в контексте данной ситуации, он сталкивался впервые.
— Да ты никак и впрямь переживаешь за судьбу Мишель! — ухмыльнулся Томас, получив причитавшуюся за свои услуги сумму денег.
— Если бы тебя бог не обделил мозгами, — резко отозвался Гилберт, пряча доллары обратно, — ты бы тоже испугался, окажись на моем месте.
Скомандовав ему следовать за ним, захватив по дороге лампу, он направился в комнату Мишель. Девушка лежала, вытянувшись с полузакрытыми глазам.
Изумление, растерянность, неловкость, перемешанная с сожалением, мгновенно охватили душу парня, но тут же отбросив в сторону свою нерешительность, он подошел к ней, и, укутав её в плотный плед, осторожно поднял ее на руки.
Бросив украдкой взгляд на дагерротип с изображением Дерека (бог знает, где теперь носило их давнего друга!), он понес девушку прочь из комнаты. Лампа в руках Томаса отбрасывала на стену колеблющиеся тени.
Спустившись к повозке, прежде чем устроить там Мишель, Дэмиен с присущим ему скептицизмом взглянул на клячу.
— Как бы она не пала в оглоблях… — выразил он вслух свои сомнения, , переведя недовольный взгляд на Томаса, едко добавил: — Ежели взялся красть, то мог бы украсть что-нибудь получше.
Тот едва заметно развел руками в ответ.
— Когда-нибудь я расскажу тебе, как в меня чуть не всадили пулю за кражу, — доложил он, уязвленный его недовольством. — И только неизменная преданность такому приятелю, как ты, сподвигла меня «польститься» на это бедное животное.
***
Слегка приоткрыв глаза от солнца, которое било ему прямо в лицо, первое, что он увидел перед собой, была надпись на одной из могильных плит. «Dulce et decorum est»… Строчки заплясали у него перед глазами. Где-то он её уже видел. Вот только где именно, он еще долго не мог вспомнить.
«Пропади оно все пропадом», — мысленно выругавшись, Дэмиен почувствовал резкую головную боль, снова проваливаясь в сон. Латынь никогда не была его любимой дисциплиной. За время обучения в Гарвардской школе медицины ему удалось как-то обойти её стороной. Но даже если бы фраза и была ему понятна, её смысл вряд ли вызвал бы у него приступ сентиментальности. Лишь когда в десять утра солнце начало нестерпимо припекать, он соизволил окончательно проснуться.
Прикрываясь рукой от слепящих лучей, молодой человек привстал с повозки. Привыкший довольствоваться комфортом, Гилберт не переставал удивляться, как ему удалось заснуть на обычных досках.
Все тело ныло от перенапряжения физических сил, горло пересыхало от жажды, а о мучениях голода даже не хотелось вспоминать. По правде сказать, он уже слабо помнил, когда вообще ел в последний раз, но сейчас его куда больше интересовало, где именно они находились: вокруг царила мертвенная тишина. Однако стоило ему оглянуться по сторонам, как слова проклятия, готовые сорваться с его уст, так и застыли в безмолвии.
Вокруг них раскинулось заброшенное кладбище, разросшееся за время войны до такой степени, что его ряды уходили теперь до самого горизонта.
Чудом избежав столкновения с отступающей армии, в кромешной тьме Дэмиен не сразу заметил смену окружающей обстановки. После того как Томас, отказавшись ехать дальше, вернулся обратно в Атланту, он ещё с милю гнал лошадь по пашне, огибая расположение войск, пока огни лагеря не скрылись из глаз, а потом, окончательно заплутав в темноте, ещё долго не мог выбраться на знакомую дорогу, — настолько здесь все изменилось за полгода.
Сбившись с пути, они ездили кругами, пока кляча, окончательно выбившись из сил, не стала на месте. И сколько парень не тянул её позже под уздцы, схлестав бедное животное до крови, продолжая терпеть физическую боль, оно отказывалось двигаться дальше. Смирившись с напрасностью своих усилий, Дэмиен распряг лошадь и, забравшись в повозку, провалился в сон, а когда открыл глаза, только при свете дня, осознал, где они находятся.