Нет, Дэмиен, конечно, с уважением относился к собственной матери. Но порой возникали моменты, когда она до такой степени надоедала ему своими наставлениями, что он был рад, если бы в один прекрасный момент маман тоже куда-нибудь исчезла вслед за отцом, и не действовала ему больше на нервы своими придирками.
Получая кров и пищу от чужих ей, по сути, людей, теперь, когда её здесь больше ничего не держало, Мишель могла собрать свои вещи и идти, куда глаза глядят, а так называемая «мачеха» указать ей на дверь, однако время шло, дни сменялись месяцами, но девушка продолжала оставаться на казенных харчах, не услышав за все это время ни единого слова упрека в свой адрес.
Временами ей приходилось ловить на себе странные взгляды Дайаны Гилберт, но стараясь как можно меньше попадаться этой женщине на глаза, Мишель удалось «акклиматизироваться» в новом формате этой семьи подобно розе, растущей в одной клумбе с кустами шиповников, схожих по расцветке, и наличию таких же острых шипов, но принадлежавших совсем к другому разряду растений.
Проживая бок о бок с такими людьми, она не переставала удивляться тому, как за все это время ей не удалось перенять от домочадцев их дурные привычки. Только однажды ей пришлось узнать, кто стоял за всем этим, не разрешая этой женщине выгнать её из дома.
Как-то на фоне всего пережитого, с Мишель вновь случился припадок нервной горячки, и, оказавшись во власти кошмара, проснувшись в слезах, она начала всхлипывать, вновь призывая своих родителей. Ворвавшись к ней в комнату, даже не спрашивая, почему она плачет, Дэмиен принялся обнимать и утешать девушку, говоря ей бессмысленные ласковые слова:
— Все это ерунда. Обыкновенный нервный припадок… Это скоро пройдет. Не обращай внимания.
Однако слова не скоро доходили до её сознания. Мишель продолжало трясти. По её щекам текли слезы. Привлеченная каким-то воплями, Дайяна Гилберт поднялась наверх, однако застав Мишель в объятиях собственного сына, который успокаивая её, говорил ей какие-то слова, а та, уткнувшись ему в плечо, продолжала плакать, так и застыла на пороге со свечой, затаив дыхание.
При виде столь трогательной картины, в ее душе вспыхнула полузабытая материнская ревность, в которой она не хотела признаваться даже самой себе. Увиденное уязвило её самолюбие, но будучи женщиной неглупой, Дайана Гилбертт все поняла, не став вмешиваться в ситуацию.
Её сын был неравнодушен к этой девушке, иначе не стал бы возиться с ней, как с беспомощным ребенком. Там, в Атлнте между ними произошло что-то очень серьёзное, в корне изменив его отношение к «сестре», которую он всегда ненавидел, как ей казалось раньше, но что именно там случилось, делиться на эту тему своими переживаниями он не спешил. И её, как мать, это возмущало больше всего.
«Ты живешь у нас ровно с той поры, как тебя приютил в свое время мой муж, — размышляла она, глядя на Мишель, переставшую всхлипывать в объятиях её сына, — но тебе ни разу не пришло в голову, что ты, в сущности, принимаешь от нас подаяние, а ведь я могла бы запросто отправить тебя домой, в родное захолустье туманной Шотландии. Там тебе и место. Но ты продолжаешь жить у нас, словно ничего не произошло, требуя повышенного внимания к своим потребностям, будто мы по-прежнему богаты как Крез, и не знаем, куда девать деньги»
Ни единым жестом не выдав своего присутствия, женщина погасила пламя свечи, и, поплотнее укутавшись в шаль, неслышно сошла вниз по лестнице, постаравшись выкинуть из головы эту сцену.
Глава 4.2
«Когда расстаешься с иллюзиями,
самая сложная задача — вновь полюбить тот мир,
что предстал пред тобой во всем своём великолепии отвращения
к нему и во всей красе неприглядности» ©
Ему не минуло ещё и двадцати трех лет, а он уже вырывал из головы первый клок седых волос, выглядевших сущей аномальщиной на фоне его молодого лица. Обнаружив их на следующий день после возвращения из Атланты, Дэмиен был немало удивлен происшедшим за это время с ним изменениям. Можно было себе представить, какое потрясение пришлось пережить его нервной системе в ту ночь, вылившихся ему в эти пару седых волосков, ведь с утра их ещё не было, — значит, он успел «поседеть» всего лишь за одну ночь.
Причесываясь в то утро перед зеркалом, Дэмиен размышлял о своем безрадостном будущем. Угадывая каким-то только ему присущим чутьем дальнейшие перспективы, он дал себе обещание воспользоваться возможностями, как только они появятся в его жизни.