— У меня подмоги тогда не было, — причитал мужчина. — И в то время как большинство коллег успели покинуть город до появления там войск, мне пришлось до самой осады находиться в Атланте.
Увы, не слишком переживая за будущность госпиталя, теперь уже не принадлежавшей её мужу, расставаться с сыном и приемной дочерью Дайана Гилберт не собиралась, о чем поспешила тотчас поставить в известность самого Брайана Каррингтона:
— А чего же ваша Эстелла Фицджеральд не обратиться за помощью к другим семьям, ежели госпиталю не хватает рабочих рук?! — донимала она его. — Мне сын нужнее здесь, чем неизвестно где.
Мужчина бросил на нее уничтожающий взгляд.
— Ладно, не сердитесь, — умиротворяющим тоном проронил Дэмиен, (не хватало ещё, чтобы мать поругалась с этим типомиз-за какой-то ерунды!): — Нам очень стыдно, что мы не ответили на ваше письмо. Но сейчас у нас, увы, нет никакой возможности покинуть поместье. Может быть, потом… Да и вообще, я не понимаю, почему из-за этого надо поднимать такую шумиху? Можно подумать, новый главврач госпиталя заставила вас проделать такой путь сюда, чтобы вы привезли нас в Атланту на этом тощем животном.
Остановив свой взгляд на муле, он невольно фыркнул. Мишель с укоризной посмотрела на сводного брата: словно намекая, что сейчас не время для шуток.
Со смиренным видом выслушав очередную порцию отповеди Каррингтона, (не хотелось лишний раз огорчать человека, проделавшего столь длительный путь на такой кляче, чтобы передать им письмо), Гилберт вскоре принял решение вернуться в Атланту с Мишель. А как только выяснилось, что домик самого Каррингтона уцелел, поскольку в разгар пожарища тот находился в самом конце квартала, несмотря на первоначальное колебание в принятии окончательного решения, этот мужчина все же согласился за умеренную плату приютить их у себя как временных квартирантов.
Глава 4.3
Поместье таки пришлось продать с шерифских торгов. И если для Дайаны Гилберт продажа имения, где прошла лучшие годы её молодости, стала личной драмой, то её сын, обрадовавшись возможности переехать из провинции в город, раз и навсегда порвав со средой, вызывавшей у него далеко не самые лучшие воспоминания, расстался с родным жильем без особых сожалений. Пообещав матери когда-нибудь выкупить его обратно, ежели им удастся разбогатеть, он, разумеется, слукавил. На самом деле Дэмиен ничего не собирался выкупать назад. И вряд ли планировал что-либо выкупить, даже если бы у него и водились лишние деньги. Просто ему нужно было воспользоваться хоть каким-то предлогом, чтобы заманить мать в город, и не дать ей возможности навсегда осесть в провинции, где его будущее могло погибнуть окончательно и безвозвратно.
Переезд в Атланту дался Мишель непросто. Провинциальная и размеренная жизнь в поместье нравилась ей куда больше, но Дэмиен и слышать ничего не хотел о возвращении к прежним истокам бытия.
Научившись мгновенно приспосабливаться к внезапным переменам, городская жизнь с её суетой и шумом, была ему больше по душе, чем провинциальная, где он изнывал от скуки в череде однообразия будней. Пообещав перебраться в город, едва вопрос с продажей поместья будет разрешен, провожая сына и приемную дочь в Атланту, Дайана Гилберт с такой дотошностью лезла к нему со своей заботой, что со стороны можно было подумать, будто она, как минимум, провожает генерала на войну. Сгоревшую во время штурма станцию отстроить так и не успели, поэтому на её месте стоял лишь деревянный навес, куда свободно проникали ветер с дождем.
Брезгливо отдернувшись от матери, Дэмиен сделал ей замечание:
— Эти слезы были актуальны, когда ты отправляла меня в восьмилетнем возрасте в гости к родственникам. Теперь нечего орошать мой костюм слезами.
Он терпеть не мог объятий с элементами «телячьих нежностей». Тем более на людях. И менять свое поведение в ближайшем будущем не собирался. Чувствуя себя превосходно оттого, что был одет в отличный дорожный костюм, а не в те «лохмотья», которые приходилось носить дома, Дэмиен позволил себе подобную грубость в отношении матери. Шокированная его высказыванием, Дайана Гилберт сочла за нужное промолчать в ответ. Сама воспитала такого сына, самой теперь и расхлебывать последствия своего воспитания.
Сравнивая утро 1862 года, когда она приехала с Бриджит в Атланту совсем юной, с нынешним, Мишель не могла не содрогнуться от представшей её взору картины. Запомнив город совсем другим, она была удивлена изменениям, произошедшим в нем за эти годы. Нет, суета осталась прежней: перед её взором мельтешила толпа, проезжали фургоны, санитарные повозки, ругались извозчики, но атмосферы того веселого возбуждения, царившего здесь в первые дни войны, больше не наблюдалось.