Сняв чайник с огня, Мишель достала с полки жестяную банку с чаем, поле чего прополоскав обе чашки кипятком, поставила их на стол. Через десять минут, когда все было готово, расположившись под навесом, эти двое принялись обедать.
— Как у вас здесь хорошо! — промолвила она, любуясь окружающим пейзажем.
Здешняя местность и вправду чем-то походила на заброшенный лесной край. Согласившись с этим утверждением, Доусон долил себе чаю и, пододвинув банку с вареньем поближе, с изрядным аппетитом взялся за незамысловатую снедь.
В тот день Мишель почти ничего не ела. Зато «светило» ел за десятерых. Аппетит каждого из них, казалось, соответствовал вкладу в медицину.
Доусон хорошо знал его цену, ведь в плену наедаться досыта ему не приходилось. А кормили там такой отвратительной бурдой, что он не мог без содрогания вспоминать те времена. И хотя сейчас ему приходилось питаться едой далеко не самого лучшего качества, это, по крайней мере, было лучше того, чем кормили его в лагере.
— А где вы берете хлеб?! — поинтересовалась у него Мишель, добавив в свой чай еще немного сахара; за это время ей и в голову не пришло, что это, возможно, были последние запасы хозяина дома.
— Я сам его пеку, — утвердительно кивнул Доусон, с аппетитом облизывая банку. — Только муку покупаю у одного еврея.
И это было действительно так. «Светило», правда, никогда не позиционировал себя эксклюзивным пекарем. Но наевшись вдоволь жесткого хлеба в плену, который приходилось распиливать на куски топором, (вот откуда он, собственно говоря, и вынес свои заново приобретенные навыки «дровосека»), мысль о том, чтобы научиться печь мучные изделия самостоятельно ни на секунду не оставляла его, пока он лично не перешел к практике.
Поставив пустую банку на стол, и даже не позаботившись стереть оставшиеся под носом «усы» фиолетового оттенка, мужчина с многозначительным видом добавил:
— Мне нравится свой хлеб, куда я вкладываю «душу». А ведь я живу без денег, ты об этом знаешь?
Мишель с удивлением на него уставилась. Сводный брат говорил, что жизнь без денег невозможна. Уж кто-то, а он и дня не мог без них прожить, но Доусон, осмелившись высказать столь радикальную мысль, похоже, решился на полном серьезе развенчать миф о культе поклонения «зеленым» бумажкам.
— Тебе, конечно, смешно сейчас все это слышать, но это действительно так, — отозвался он, допивая заварку. — В отличие от некоторых, я не считаю количество денег синонимом удачи. Для меня они всегда зло, но… Да, питаюсь я и кушаю за деньги, но ем лишь самое необходимое, то без чего моё тело не сможет прожить и дня, а поскольку я живу в уединении, и ни в чем не нуждаюсь, то мне особо много и не надо.
— И вам нравится такой образ жизни? — переспросила она. — Вдали от всех и от всего?
— Уединение, бывает иногда полезным, хотя не факт, что ты меня сейчас поймешь. Уединение — это лечение от всех болячек, начиная с духовных и заканчивая физическими. Оно полезно как лекарство, причем довольно сильное «лекарство».
Даже будучи разоренный войной, совсем недавно вернувшись из плена, «светило» ни на что не жаловался и сохранил, на удивление, довольно оптимистический взгляд на многие вещи. С какими трудностями ему бы не пришлось столкнуться в жизни, сочувствия к себе он не искал, да и не особо в этом нуждался.
Чувствуя себя рядом с ним ребенком, Мишель безмерно его уважала, но поскольку со стороны это выглядело так, будто она «выклянчивает» расположение этого человека, спустя время девушка начала невольно задумываться, что он, пожалуй, не слишком-то её и уважает, раз позволяет себе так с ней вести.
Лишенная закадычных друзей, она всегда искала поддержки в своих бесконечных странствованиях в заманчивый мир фантазий.
Восприимчивая после смерти родителей психика сделала её уязвимой. И не испытывая особой привязанности к людям, девушка предпочитала жить несбывшимися мечтами. Вопиющее опустошение, сковавшее её сознание после того рокового события, навсегда отпечаталось на её душе неизлечимым рубцом. И хотя в чужом доме голодать ей не приходилось, любое воспоминание о нем вызывало у неё достаточно противоречивые эмоции.