— Н-да, — процедил мужчина, направляясь в сторону двери, — не успели заступить на работу, а уже и там успели «отличиться». Куда вы катитесь, Гилберт?!
— Вы бы уже катились куда-нибудь отсюда, мистер Каррингтон, — бросил ему вдогонку Дэмиен, — да побыстрее!
И едва за мужчиной захлопнулась дверь, переждав некоторое мгновение, пока к Гилберту вновь не вернется прежнее расположение духа, Мишель осторожно у него поинтересовалась:
— Но ведь и в самом деле, что ты намерен делать дальше? Как собираешься зарабатывать себе на жизнь?
У неё как-то в голове не укладывалось, что ее сводный братец, прослыв достаточно ловким и предприимчивым парнем, пустит свою жизнь под откос после ухода из госпиталя.
— Не знаю, — проронил он, придав своему лицу отстраненно-доброжелательное выражение, за которым люди обычно маскируют перед окружающими полный провал во всех сферах жизни, и тут же иронично добавляя: — Может, в дворники пойду; Патрик говорит, там вроде тоже неплохо платят.
Нахмурившись, девушка постаралась сосредоточиться на ужине, пожалев, что вообще завела об этом разговор. Вот так всегда: стоит ей попытаться поговорить с ним всерьёз, он в обязательном порядке переводит все в шутку, обесценивая чужое мнение. Как говориться, «поговорили», и на том спасибо. Она хотела уже встать из-за стола, скорчив по привычке надменное выражение лица, как вдруг вспомнив о чем-то, посмотрела на часы.
Дайана Гилберт имела свойство надолго задерживаться на своем «предприятии», построенное за полгода на деньги, вырученные от продажи поместья, но сегодня возвращаться домой она почему-то не спешила. И это выглядело довольно странно.
— Тебе вообще не стыдно, что твоя мать вынуждает каторжных работать на себя?! — заметила Мишель.
— Нет, не стыдно, — простодушно ответил Дэмиен, пытаясь угадать, к чему она клонит.
— А, по-моему, она загоняет их в гроб…
— Успокойся, ни в какой гроб она их не загоняет! — отмахнулся он, не обладая свойством переживать за судьбы посторонних. — Каждый ищет свою кормушку самостоятельно, и ничего плохого в наемном труде нет.
— Просто у твоей матери больше денег, чем у других, вот она и заставляет этих бедолаг работать на себя в столь жестоких условиях.
В её карих глазах отражались пламя свечей, а щеки горели ярким румянцем.
— Как бы тебе это объяснить… — молвил Дэмиен, собираясь с мыслями; не каждый день ему приходилось вести беседы со «сводной сестрой» на столь лирическую тему. — Каторжники — не совсем люди в нормальном смысле этого слова. Это просто животные, которых нам, высокоразвитым сущностям, не понять никогда. В целом, они представляют собою массы, которые никогда не меняются. К тому же моя мать будет недолго пользоваться их трудом. Как только с постройкой складов будет покончено, она тут же от них избавится, а с вольными неграми, сама понимаешь, одна морока.
— Но разве тебе не жаль этих людей?
— А вот маска доброй проповедницы тебе сейчас совсем не к лицу. Жизнь — сама по себе достаточно изощренное издевательство над человеком, а ты тут ещё разводишь демагогию милосердия по отношению к каким-то каторжным…
— Я согласна, порой жизнь бьет очень сильно, — согласилась она, вспоминая собственное детство. — Но зачастую человек сам творит свой личный ад.
— Ты не поняла меня. Я говорю о том, что сам факт жизни и есть унижением. Сам человек ничего не творит, и от него самого ничего не зависит. Его просто несет по жизни, вот и все.
— Похоже, это тебя сейчас несет, причем в не ту степь! — обронила Мишель, заметив, как под конец вечера он начал налегать на спиртное, что ей не особо понравилось.
— Жизнь — процесс крайне унизительный, не каждый в состоянии его выдержать, — продолжил Гилберт, надеясь донести до неё свою мысль. — И даже когда ты плачешь над могилами своих усопших родителей, то жалеешь в первую очередь себя, а не их. А это, поверь, уже эгоизм.
— Только моих родителей не трогай! — бросила она испепеляющий взгляд на Гилберта.
Насмешливые огоньки исчезли в глазах парня, и его лицо вновь приняло сосредоточенное выражение.