Озадачившись его просьбой, юноша перевел свой взгляд на бумагу. Записка с трудом поддавалась расшифровке. Стремительность мыслей Гилберта частенько опережала его попытки выразить на бумаге обдуманное, из-за чего буквы в его почерке то и дело наезжали друг на друга, словно обезумевшие зверюшки, а строка вообще уходила куда-то вверх за поля.
Именно по этой причине он редко когда писал письма. Последний раз это было в детстве, когда в девятилетнем возрасте оправившись с отцом в дальнюю поездку, он написал матери письмо, чтобы она не скучала, на том его упражнения в эпистолярном жанре завершились. А что касается любовных писем, сам он их никогда не писал, считая подобное времяпровождение сентиментальной чепухой.
Джереми Эриксон, малый с простодушным лицом, и неподдельным задором в глазах являл собою полную противоположность бывшему управляющему, поражая нового хозяина степенью своей наивности, доверчивости, и верой в добро.
Не доверяя окружению, готового обобрать его до нитки, Дэмиен возымел необходимость встроить в ряды управляющих «своего» человека, который следил бы за порядком, и периодически докладывал ему об изменениях в обстановке. Таким человеком и стал этот парень, случайно подвернувшийся ему под руку ещё во времена работы в госпитале.
Юноша работал там санитаром, хотя всегда мечтал «возвыситься» до помощника фельдшера, но посчитав, что у него недостаточно опыта для этой должности, несмотря на многочисленные просьбы, повышать его никто не собирался. Таким образом, у него не оставалось другого выбора, кроме как принять приглашение своего нового знакомого и, окончательно порвав с медициной, перебраться за пределы Атланты. По крайней мере, это было лучше, чем до конца своих дней влачить полунищее состоянии в госпитале на «птичьих правах».
Принадлежа к разряду людей, которых создает среда, а не они среду, Эриксон являл собой идеальный пример «нота бене», из которого путем определенного метода воспитания можно было «вылепить» что угодно на собственное усмотрение.
Плохо разбираясь в людях, парень быстро поддавался влиянию со стороны, но его обязанности было не изнурительными. Ему следовало всего лишь отчитываться о работе управляющего Гилберту. И если в помещении появлялся шериф со своими молодчиками, на его возлагалась обязанность спрятать, а то и вовсе уничтожить определенные документы, которые ни в коем случае не должны были попадаться на глаза этим людям, предоставляя право на проведение дальнейших с ними переговоров уже главе предприятия.
«Если проявишь себе толково, в далеком будущем, так уж и быть, я упомяну тебя в своем завещании, — пообещал ему «шеф», маня наивного юношу обманчивыми иллюзиями, — ведь собственных наследников у меня, скорее всего, не будет. Поэтому в твоих же интересах к моменту, когда право на управление предприятием перейдет в твои руки, сделать его самым прибыльным в округе».
Польщенный столь щедрым предложением, Джереми старался зарекомендовать себя хорошим специалистом и, привыкнув замечать в людях только положительные черты характера по простоте своей душевной, тогда он даже не догадывался, с каким безжалостным авантюристом связывался, подвергая свою жизнь опасности.
Глава 6.2
Алкоголь постепенно туманил рассудок, заглушая острое сознание утраты, но даже когда Дэмиен бывал особенно пьян, картины счастливых образов Мишель и Алекса Доусона, (не Дерека, а именно Доусона), снова и снова одолевали его оцепеневший мозг. Никогда ещё «сестренка» не казалась ему такой недоступной, как в эти моменты его экзистенциального одиночества.
Да, Мишель Баррингтон, в принципе, всегда была для него недоступной, ибо постоянно думала о каких-то посторонних вещах. Том же «светиле» или пациентах. Думала о ком угодно, только не о нем самом. А все его попытки удержать эту девушку закончились для него полным провалом, именуемым браком с Дереком Дэвисом. И этот факт доводил Гилберта до безумия. Вот только зачем Баррингтон вздумалось выходить за этого типа, для него так и осталось загадкой.
Расставание с этой девушкой далось ему непросто. Это был, пожалуй, самый тяжелый удар для него за всю жизнь. Даже война не оставила на его душе такого следа, как разрыв с любимой сводной сестрой.
Мишель Баррингтон всегда оставалась его «путеводной звездой», а после её ухода он лишился последней надежды обрести счастье и любовь. Ему и в голову не могло прийти, что однажды им придется разлучиться. Приписывая свои достижения не сложившимся обстоятельствам, а скорее удаче, Дэмиен верил в Фортуну, и ранее судьба всегда благоволила ему. Вот только в этот раз игральные кости почему-то упали не «на красное». Эта девушка разбила ему сердце, и с той поры его душу сковал такой холод, что в какой-то момент ему показалось, что отныне уже ничто и никогда не сможет отогреть её вновь.