Слово свое Дэмиен сдержал, не явившись на её свадьбу. Впрочем, с той поры Мишель его больше и не видела. Он исчез из её жизни настолько стремительно, будто они никогда и не были знакомы. И если раньше она не придавала особого значения его присутствию в своей жизни, то позже, прикладывая всех усилий, чтобы свыкнуться с новым статусом «жены», начала замечать, что ей не хватает скабрезных, с примесью черного юмора, шуточек сводного брата. Причем юмором как таковым, назвать это было сложно.
Замечания Гилберта скорее походили на иронию, высмеивавшей недостатки человеческой природы. И привыкнув со временем к неоднозначным шуткам сводного брата, она перестала воспринимать их всерьёз. И как бы муж не пытался её развеселить, по сотому разу рассказывая «бородатые» анекдоты, привыкнув к юмору Дэмиена, вместо того, чтобы натянуто улыбнуться или хотя бы сделать вид, что ей смешно, Мишель продолжала рассеяно ковырять еду на тарелке, раздумывая о чем-то своем.
Прежде ей и в голову не приходило, что она нуждается в нем. И только сейчас понимание этой мысль пронзило ее до глубины души.
Без Гилберта жизнь потеряла для неё некую насыщенность и остроту, став очень пресной. Ей не хватало традиционных перебранок с ним во время завтрака и ужина. И хотя последнее слово всегда оставалось за ней, (точнее сам Дэмиен, снисходительно относясь к её упертому характеру, переводил все в шутку), через некоторое время он снова подходил к ней, и общался так, будто никакого конфликта между ними накануне не происходило. А стоило ей поругаться с Дереком, демонстративно обидевшись на жену, тот мог не разговаривать с ней потом сутками. И как она не пыталась его растормошить, супругу было проще корчить из себя «обиженку», нежели пойти ей навстречу, забыв про обиды.
Будучи по натуре девушкой доброй, она относилась к людям с удивительно эгоистическим подходом. И там, где её личный интерес не учитывался, не желала тратить даже крупицы своего времени на помощь им. Сосредоточенная на себе и своих потребностях, все, что могло помешать её собственным планам, она тут же вычеркивала из своей памяти, концентрируясь совсем на других вещах.
Привыкнув помыкать людьми, Мишель хотела сохранить эту традицию и в собственном браке, однако стоило ей столкнуться с непререкаемым авторитетом свекрови, не гнушавшейся вмешиваться в личную жизнь молодоженов, спустя время она была вынуждена признать, что её собственная власть над мужем оказалась настолько ничтожной, что тягаться с женщиной, вырастившей её слабохарактерного сына, и контролировавшей теперь каждый его шаг, оказалось делом непростым.
Будучи защищенной деньгами сводного брата, и тем комфортом, который он создавал для неё, чтобы она ни в чем не нуждалась, однако не имея ни малейшего понятия, чего ему все это стоило, Мишель никогда не обращала особого внимания на жизнь остальной части населения, прозябавшей за чертой бедности. И оказавшись теперь сама на грани бедности, впервые за все это время задумалась о шаткости собственного положения.
Однако как ни старалась она создать на новом месте ощущение «дома», к понятию уюта в прямом смысле этого слова приблизиться у неё так и не получилось. Не было рядом человека, который вдохновил бы её на эти свершения, а слишком занятого походами по друзьям Дереку, похоже, было и вовсе плевать, где им жить — в хлеву или приличном доме, лишь бы в поясницу «не дуло». Однако жил он не на необитаемом острове, посещал немало домов, поэтому при желании мог хотя бы минимально приблизиться к тому, чтобы воссоздать нечто подобное и в собственном жилье, но увы. Не хватало ни желания, ни заинтересованности.
И вообще, парень был убежден, что это должен был делать кто-то другой, только не он. Дерек ожидал от жены заботы, но становиться второй «мамочкой» для мужа, ублажая его инфантильное эго, Мишель не собиралась. По той простой причине, что в каком-то роде она сама ещё оставалась «ребенком», мечтавшей, чтобы заботились, в первую очередь, о ней. И начав видеть теперь друг в друге источник неоправданных надежд, эти двое стали сознательно избегать встреч, ища утешение на стороне: Дерек пропадал в кругу друзей и знакомых, Мишель отдала же предпочтение уединению с литературой бульварного характера.