Пребывая в особенном расположении духа, Дэмиен, бывало, брал в руки вожжи и кнут, и гнал экипаж по городу, рискуя задавить какого-нибудь пешехода, а то, что он и сам мог погибнуть во время столкновения со встречным экипажем, его совершено не волновало. Главное скорость и производимый гонками эффект на население, на остальное же ему было совершенно наплевать.
Завидев издалека этот чертов экипаж, жители предпочитали заблаговременно сойти на обочину, дабы не оказаться под колесами этого неконтролируемого транспорта. Лошади его были здоровы и полны сил, поэтому он мог себе позволить гонять их по Атланте сколько душе угодно. Про таких, как он, можно было сказать тоже самое, что и про Аттилу: «Трава уж никогда не вырастала там, где ступила нога его коня». Но одного негра Дэмиену все же удалось задавить. И уплатив за него приличный штраф Бюро вольных людей, как ни в чем не бывало продолжил свои поездки по городу, не придавая особого значения мерам безопасности.
Воры, казнокрады, взяточники, мародёры стали его новыми приятелями, заменившие прежний круг общения. «Паршивые овцы», нажившие свое состояние во время войны, как и его мать, получив сомнительные правительственные контракты, занимались такими темными делами, в которые было лучше не вникать. Впрочем, у Гилберта была какая-то удивительная способность выбирать не тех людей. К нему как магнитом притягивало всяких жуликов и подонков. Узнав, что её сводный брат, став «подлипалой», водит дружбу со всякой шушерой, Мишель была готова сгореть от стыда. Однако будучи в курсе его махинаций, отчасти чувствовала и свою вину за то, что он стал таким.
Очень скоро превратившись в самую неоднозначную и скандальную фигуру в Атланте, для «своих» он всегда оставался олицетворением мира «общества» прежнего Юга, к которому эти пришлые люди так жаждали приобщиться. Презирая своих новых знакомых, Дэмиен в то же время получал удовольствие от общения с ними. Впрочем, даже тем, кого привечал он в своем доме, приходилось немало от него терпеть. И позволяя своим соратникам творить все, что заблагорассудится, он не забывал при этом им напоминать, что в любой момент может их уничтожить, а его милость может обернуться для них наказанием.
Как только гости начинали его раздражать, он без стеснения выставлял их за двери, и публика покорно мирилась с его решением. Будучи в курсе их сомнительной репутации, Дэмиен находил удовольствие, изощряясь в язвительных эпитетах, характеризовавших их истинную сущность. Обретя долгожданную финансовую независимость, он начал позволять себе резкие высказывания в адрес республиканцев и «подлипал», вымещая на них свою скрытую горечь, а те, мирясь со вспышками его раздражения, и неприкрытой грубости, несмотря на обещание больше никогда не переступать порог этого дома, спустя время снова возвращались к нему после получения очередного приглашения.
Тем не менее какие бы слухи не ходили о нем, особой ветреностью в отношениях с противоположным полом Гилберт не страдал. Выбрав для себя одну или две любовницы, на протяжении определенного отрезка времени он мог с переменным успехом хранить «верность» обеим девушкам, держать так, чтобы они никогда не узнали о существовании друг друга. Размен на случайные связи с десятком блудниц, включая изощренные оргии, свойственным обычно людям пресыщенным, — была не совсем его история.
Подобные эксперименты требовали невероятной закалки в плане психического и физического здоровья, поэтому оказывались по плечу не каждому. К тому же найдя источник «адреналина» в своей ипостаси, он гнался за тем, чего не мог получить. А именно душевного тепла и разговора по душам. Но однажды ему «повезло».
Та самая миловидная буфетчица, с которой он имел честь «познакомиться» ещё в годы войны в одном из баров, переживая из-за поступка сводной «сестры», согласившейся во время аукциона на танец с Алексом Доусоном, принадлежала к числу девушек, хлынувших в город в попытке найти работу если не в качестве натурщиц, то хотя в роли статисток в захудалом театре. Через несколько лет, когда их неизбежно заменяли более юные сверстницы, не найдя за это время для себя постоянного «опекуна», они заканчивали свою жизнь на панели, либо возвращались домой постаревшими и раскаявшимися.