Дарендорфа отыскали через тридцать часов. Совсем небольшой отрезок времени для человека. Когда сидишь в обычном блиндаже под артобстрелом, а небо над тобой ревет, как огромный смертельно раненный зверь, тридцать часов могут показаться тридцатью днями. Но здесь, где десятки метров земли и камня оберегают человека лучше, чем бетон и многослойные деревянные перекрытия, что может статься плохого?..
Некоторые просто не умеют находить общий язык с темнотой.
Дарендорфа нашли скорчившимся в глухом лазу. Товарищей он не узнавал, дрожал как в лихорадке и негромко стонал. Спустя неделю выяснилось, что ротный лазарет его случаю помочь бессилен. И трясущегося, непрерывно плачущего двадцатилетнего старика санитарный поезд увез обратно в Дрезден.
Впрочем, таких парней, как Дарендорф, в двадцать второй сапёрной роте было немного. Приличную ее часть составляли рурские шахтеры, немногословные, крепкие, как окаменевший уголь, и такие же черные снаружи. Эти не паниковали, оказавшись стиснутыми камнем со всех сторон, но и они предпочитали не вести разговоров с хозяйкой подземных чертогов.
— Лейтенант ждет, — напомнил Коберт, — Журнал.
Менно затрусил головой. Мысли в ней плавали тяжелые и рыхлые, как комья земли. В ушах стоял тихий комариный звон. Тесное пространство поста прослушки, уже обжитое и знакомое, показалось ему тесным каменным мешком. Сдавило со всех сторон легкие.
— Ты что? — озадаченно спросил Коберт, — Как контуженный.
— Я… Нет.
— Ты сколько тут проторчал, слухач?
— Я? Десять… Двадцать часов, кажется.
— Странно, что не рехнулся еще. Сгноит тебя здесь лейтенант. Иди. А то еще больше достанется.
— Иду.
Менно взял вахтенный журнал подмышку. От постоянной влажности бумажные листы коробились, а кожаный переплет посеребрился плесенью. Этот журнал был похож на мертвое животное, которому всё отказывают в захоронении, хоть и хранят под землей, и пахло от него соответственно.
Здесь все скверно пахло. Собственная одежда, постоянно подгнивающая, источала едкий и прилипчивый запах тлена. Непросыхающие сапоги распространяли вонь брошенной скотобойни. Карбидный фонарь пах едко и распространял металлический привкус. А еще был особенный подземный запах, всепроникающий, давящий и тревожный, сродни запаху свежей могилы, распахнувшей свой зев. Это был запах потревоженной земли. Он кажется почти сладким, когда идешь вдоль распаханного поля. И удушливым до тошноты, когда оказываешься на тридцатиметровой глубине.
Менно оставил Коберта слушать геофон, сам же выбрался с поста прослушки через небольшой лаз с журналом подмышкой, стараясь поменьше стучать подошвами, чтоб не побеспокоить чуткий прибор. К прибору этому Менно относился с уважением, хоть и не использовал его. В этом приборе было штейнмейстерское чутье, пусть и послабее его собственного. Зато прибор был надежен и прост в использовании — в отличие от самого Менно.
— Карабин!
— А?
— Карабин возьми! — крикнул Коберт, — Растяпа.
Ах, карабин. Менно вернулся на пост и неуклюже забросил за спину тяжелую шпалу карабина, тут же повисшую мертвым грузом между лопатками. От карабина пахло тревожным запахом металла и прелого дерева. Карабин свой Менно терпеть не мог, ствол его постоянно задевал потолок или крепь в узких лазах, которые сами по себе были нелегким препятствием. Ремень то и дело сползал на живот, а приклад норовил лягнуть в бедро. Неудивительно, что Менно постоянно забывал его — то в столовой, то в казарме, то здесь, на посту…
Менно несколько раз поскользнулся, пока не выбрался в центральный штрек. Настил здесь был старый, древесина медленно гнила и лопалась. При каждом шаге лужи мутной жижи, разлитые по полу, сыто хлюпали. И то неплохо, подумалось Менно. Пост прослушки, в котором он оставил Коберта, был основным постом второго взвода и располагался в глубине подземной системы, так что за прошедшие полгода здешние штреки успели вполне сносно обустроить. Здесь был свет — вереницы подслеповато-помаргивающих лампочек под потолком, здесь был настил, здесь был воздух. Давление в трубопроводе было низким, но все-таки было. Где-то далеко мощные насосы нагнетали в штреки воздушную смесь, и трубы тихо всхлипывали, распространяя ее и разгоняя удушливый подземный дух.