Никто не укорил его за это. Герстель несколько секунд помолчал, будто ожидал чьей-то реплики, потом вновь уставился в огонь и заговорил:
— Руди совершенно ничем не выделялся среди прочих магильеров. Я бы даже сказал, на их фоне он был совершенно непримечателен. Он с аппетитом ел, после обеда имел привычку дремать в кресле с трубкой в руках, читал какую-то бесхитростную беллетристику и вел себя так, как ведет обычно скучающий офицер, оказавшийся в провинциальном городке. Но это был его внешний облик. Внутри он был чудовищем, за которым я наблюдал с искренним отвращением и ужасом. Что ж, сейчас лгать бесполезно, было и любопытство.
Я никогда прежде не видел чудовищ в человеческом обличье, даже спустя два года войны. Они казались мне вымышленными существами, слухи о которых передают друг другу пехотинцы. Мне приходилось слышать о жутких казарменных нравах, о бесчеловечных пытках пленных, о расстрелах и казнях. Да и кто из нас не слышал? У каждого из нас есть в запасе десяток историй из разряда тех, что мы едва ли станем рассказывать дома за рождественским обедом. О том, как кто-то намеренно пустил облако иприта на деревню из-за того, что там укрывали партизан, и о том, как несколько дней солдаты крючьями стаскивали вперемешку распухшие коровьи туши и человеческие тела. О том, как женщину, отказавшуюся накормить солдат, изнасиловали и распяли на двери собственного дома. О том, как пытают пленных разведчиков, отрезая им пальцы и уши. Мы привыкли к этому. Чудовища, которые это совершают, всегда обитают вокруг нас, но почти никогда не попадаются нам на глаза. Мы лишь ощущаем запах их присутствия. Страшный, но вместе с тем удивительно возбуждающий любопытство.
— Возможно, — сказал хауптман Тиле, поглядывая на Герстеля с каким-то новым выражением, — Возможно, в глубине души мы все — маленькие дети. Детям свойственно бояться чудовищ, но вместе с тем какой ребенок откажется поглазеть на настоящее чудовище?.. Разумеется, если это безопасно, в щелку двери или из-под одеяла.
Герстель кивнул, даже не взглянув на него.
— Да. Именно так. Красный Руди стал моим чудовищем. Оно постоянно находилось рядом и не угрожало мне, оттого я мог днями напролет разглядывать его. Удивительное ощущение. Мне казалось, что я почти загипнотизирован им. Он был самым настоящим чудовищем, пирующим в городе подобно тому, как гиена пирует на теле еще трепыхающейся добычи. Он был невыразимо отвратителен мне, меня мутило от одной лишь его обычной улыбки, но я не мог с собой ничего поделать. Я наблюдал за ним.
Герстель молчал некоторое время, бессмысленно глядя в огонь. Но если у обычного человека глаза теплеют, отражая тлеющие угли и пламя, у Герстеля они остались равнодушными и холодными, как пустые окна вымороженного лютым холодом дома. Дома, который уже никогда и ничем не согреть, даже если его недра окажутся охвачены пожаром.
Он молчал и при этом сам был центром сгустившейся тишины. Это было удивительное наблюдение, но, мне кажется, это заметили все, сидящие вокруг печи. Внутренности блиндажа то и дело встряхивало от близкого накрытия. Тревожно, как корпус корабля в шторм, скрипело перекрытие, и постоянно лаяли французские гаубицы, но все эти звуки каким-то образом вязли в тишине, окружающей Герстеля. Мы уже привыкли дышать холодным и зловонным воздухом подземелья, но вокруг Герстеля даже воздух был иным. Разряженным и безвкусным, точно весь содержащийся в нем кислород в одно мгновенье выгорел.
Траншейный Клоп предложил было перекинуться в «три листка», но так неуверенно, что ему никто не ответил. Тишина Герстеля обволокла всех присутствующих в блиндаже. И по сравнению с ней даже стылый холод, норовивший пробраться сквозь тонкую ткань и вгрызться в теплое человеческое тело, уже не казался столь докучливым.
— Отвратительный человек этот ваш Руди, — пробормотал Райф, ежась в своем углу.
— Вы так думаете? — с вежливым удивлением отозвался Герстель. Бледность и кривая улыбка придала его красивому выбритому лицу насмешливое выражение, — Мне так не кажется. Уверен, он был хорошим человеком. Его уважали односельчане и любили соседские дети. На улице его звали «дядюшка Руди», а по вечерам часто зазывали в гости, выпить кофе и посидеть над доской для шашек. У него были две дочери, в которых он души не чаял, Мария и Эмма. На радость им он поджигал лучинки и превращал свечи в крошечные факела. Эмма любила теребить его за усы, а Мария притворно пугалась, когда он изображал француза и топал ногами…