— Вы свободны, — веско повторил он, — Будьте любезны обеспечивать охрану здания вплоть до дальнейших распоряжений. Все провокации пресекать. На стрельбу отвечать, но в меру.
Лейтенант щелкнул каблуками и вышел. Людендорф молча смотрел ему вслед.
— Еще есть шанс, господа, — сказал он, повернувшись к столу, — Два пулемета это, конечно, ерунда, но если собраться сейчас, есть возможность прорваться. Я не откажу вам в помощи, сделаю все, что смогу.
— Прорваться? — гросс-фойрмейстер Гольц уже не скрывал насмешки, — И куда же нам следует прорываться? Может, на вокзал?
Кто-то мрачно хохотнул. О том, что люди Эберта взяли вокзал еще вчера, знали все присутствующие. Торопились схватить кайзера, но не успели. Вокзал теперь мертв и оцеплен. Там ходят непонятные люди в штатском с винтовками, спрашивают у всех документы, а себя называют бойцами какого-то совета.
— На вокзал, предположим, смысла нет, а вот вырваться из города…
Людендорф замолчал, досадливо дернул плечом. Из города не вырваться, он и сам это знает. Даже с двумя ротами, не то что горсткой тощих мальчишек в форме при двух пулеметах. Годом бы ранее… Я почувствовал, как скапливается в желудке едкий сок. Годом ранее я бы поднял части вассермейстеров и превратил этот уличный горланящий сброд в кровавый кисель, прилипший к стенам домов. В жижу под ногами. Годом ранее все было другим. И мы были другие.
— Внизу у нас адъютанты и свиты, — прикинул Кройц, приглаживая седеющие волосы, первая уступка отступающему хладнокровию, — Все не так уж скверно, по-моему. Это почти две дюжины магильеров. Хватит, чтоб продержаться до утра.
— До утра! — рыкнул Хандлозер, — Какого еще утра, Отто? Ты что думаешь, там сидят школьники? Что они побьют окна в штабе и разойдутся? Или, может, растворятся с рассветом, как призраки? Они собрались здесь, чтоб сожрать нас с потрохами! И две дюжины балбесов в мундирах ничем тебе не помогут, потому что к тому моменту, как эту дверь вынесут, их попросту разорвут на части и передавят ногами. И останутся от них только окровавленные тряпки на пороге!
Удивительно, но из всех присутствующих Зигфрид Хандлозер менее всего похож на врача. В нем нет ни капли тактичности, он нарочно груб, напорист и вечно сердит, как стареющий бульдог со скверным нравом. А ведь он — гросс-лебенсмейстер, единственный, к слову, среди нас генерал-полковник. С другой стороны, кто из нас похож на свою стихию? Едва ли я сейчас кажусь безмятежным, как море. Разве что фон дер Гольц, гросс-фойрмейстер. Он похож на беспокойно скачущий язычок пламени. Я заметил, что Гольц постоянно потирает ладони друг о друга. Интересно, зачем? Какой-то особый фойрмейстерский жест? Или это нервное?
— Отрекся кайзер или нет, неважно! — громко сказал гросс-штейнмейстер Кройц, — Мы еще не отреклись. Даже если бы хотели бы, это не в нашей власти. От магильерского дара не отрекаются. Вы ведь не думаете, что я позволю этим кухаркиным детям просто ворваться сюда и передушить нас, как цыплят? Мы магильеры. У нас есть сила духа. Надо лишь продержаться, пока не подойдет помощь. Они увидят, что слуги кайзера стоят насмерть, не боясь угроз и не отступая ни на шаг. Это произведет впечатление на сатанинское отродье! Еще как произведет. Они бросятся врассыпную, сообразив, на кого подняли свои грязные руки. И уже завтра будут молить, чтоб Ордена не гневались на них за все эти костры, всю эту мерзость…
Гросс-штейнмейстер Кройц говорил уверенно, еще не подозревая, что его собственное тело изменило ему. Что нижняя челюсть самым явственным образом подрагивает, а колени дрожат. Удивительно. Когда он появлялся на заседании Совета, печатая шаг тяжелой, как у Статуи Командора, поступью, мне казалось, что стоит ему ударить посильнее ногой, и мраморный пол попросту лопнет, как фарфоровая тарелка. Он и в самом деле мог бы сделать подобное. Я видел, как он щелчком пальцев на выездной инспекции смял бетонный французский блиндаж, так, точно это была жестяная коробочка из-под конфет. Но его тело более не было каменным, оно сдалось. Теперь гросс-штейнмейстер Кройц был сделан не из тяжелого гранита, а из липкой глины. И мне сделалось неприятно, когда он положил свою необычно мягкую подрагивающую ладонь на мое плечо. Сейчас он не расколол бы и черепка.
Я сбросил его руку и шагнул к окну, делая вид, что меня интересует происходящее на улицах и не слушая более сердитого рыка гросс-лебейнсмейстера Хандлозера.
Там происходило черт знает что. Днем собравшиеся вокруг здания штаба люди походили на разбросанные хлебные крошки, только суетливые, ни минуты не пребывающие в неподвижности. Тревожные, беспокойные крошки. Они вьюгой вились вокруг здания, подчиняясь невидимому ветру, собирались в группки, то более крупные, то помельче, рассыпались и вновь собирались. Я не видел их лиц, но мне казалось, что все они неотрывно глядят на меня, и в такие моменты дурнота подкатывала к горлу, а тело делалось слабым, наполнялось тяжелой и мутной жижей, как от грязного растаявшего снега, что обычно остается на половой тряпке в прихожей.