Жертвоприношение.
Кайзера нет и, конечно, уже никогда не будет. Он в Нидерландах, в безопасности, вместе с семьей. Министры разбежались еще раньше, а кто не успел, уже украсил своими мозгами стену в тупике возле городского полицайпрезидиума. Офицеры частично перешли на сторону социалистов, частично болтаются на столбах. «Берлинская люстра» — так это называют сейчас. Пришло время магильеров, белой кости империи. Дойдет дело и до костей, раз обглодано мясо, непременно дойдет. Вопрос был лишь в том, когда.
Келлер, педант и выскочка, вдруг напрягся, глаза закатились. Судя по всему, принял «мыслетелеграмму» по своему воздушному каналу. Обычно для этого у него был адъютант, но тут, видимо, что-то особой важности.
— Какие новости? — спросил я, через силу раздвигая немеющие губы в улыбке, — Социалисты приносят нам извинения и покорнейше просят присоединиться к ним, приняв чины революционных товарищей магильеров?
Но Келлер был не склонен шутить. Обычно подтянутый, молодцеватый, ясноглазый, он оплывал на глазах. Словно из него выходил весь воздух, оставляя бесцветную оболочку.
— Казармы, — только и сказал он.
— Что такое с казармами?
— Они осадили казармы Ордена под городом. Там двести курсантов-люфтмейстеров. У них нет даже винтовок. Двести вчерашних гимназистов, не способных и ветер поднять. Зажали их, как щенят, собираются громить «магильерское отродье». Их там передавят всех к чертям… Угрожают жечь живьем. Я поеду.
— Сидите! — буркнул я зло, — Поздно.
— Поеду.
Келлер резко поднялся, судорожно оправил портупею. Глаза заблестели лихорадочным болезненным блеском, как у тифозного.
— Вы до них даже не доберетесь, Альфред. Перехватят по пути. Город в их руках. А если и доберетесь, что толку?
— Не знаю. Не мешайте мне. Свяжусь с вами, если доберусь до казарм.
— Конечно, Келлер, обязательно свяжитесь с нами, — Кройц отвел глаза, — Немедленно доложите.
— Конечно. Господа!..
Келлер вытянулся, дрожащий и бледный. Он уже принял свою судьбу. Оказался смелее нас.
— Да хранит вас Бог, Альфред, — сказал на прощание за всех нас Людендорф.
Людендорф — мудрый старик. В нет и крупицы магильерского дара, но он первым понял, к чему идет. Еще вчера разогнал всех — штабных офицеров, армейских инспекторов, телеграфистов, машинисток, всю обслугу. Оставил только взвод охраны. И сам остался.
Келлер вышел, прямой как спица. Несколькими минутами позже на улице начался переполох. Выстрелы затрещали, теперь уже перемежающиеся гулкими винтовочными хлопками, кто-то пронзительно закричал, застучал размеренно и жутко пулемет. Я хотел сказать что-то оптимистическое, но не смог, лишь беспомощно улыбнулся.
— Зря он поехал, — с досадой сказал Гольц, и разломал пополам свою так и не подожженную папиросу, — И сам не доедет, и нас погубит. Он даже из города не выберется. Вздернут на первом же фонаре. Мальчишка.
Стекла в кабинете тревожно загудели — по улицам, окружающим штаб, вдруг пронесся порыв резкого ветра, злого даже по ноябрьским меркам. Где-то посыпалось из рамы разбитое стекло, затрещала крыша. На улице закричали десятки голосов, и голоса эти слились в единую мутную волну, проникнутую ужасом и ненавистью. Судя по всему, вступила в бой свита Келлера. Я не знал, что они делали. Пытались ли удержать воздушным потоком прущих на них обезумевших людей или принялись уже бить на поражение, заставляя головы лопаться от чудовищного давления. Можно было подойти к окну, чтоб взглянуть, что творится снаружи, но я не смог. Прирос к своему креслу. Ледяные реки на моей спине чертили под кителем причудливую карту.
Что-то взорвалось под окнами, возможно, ручная граната. От ее грохота тревожно заныли внутренности. Выстрелы стучали уже не переставая. С улиц били винтовки, им сердито, короткими очередями, отвечал пулемет. За выстрелами нельзя было разобрать криков. На моих глазах пуля ударила в верхний край рамы и оставила глубокую борозду на потолке, непоправимо испортив изящную узорчатую лепнину. Вниз, на заваленный картами стол, посыпалась невесомая алебастровая пыль.
— По окнам бьют, — тихо сказал Людендорф, — К окнам не подходите.
— Теперь уж все, — отозвался Гольц, тоже тихо, подавленно, — Началось.
— Господа, слушайте… Постойте.
Гросс-штейнмейстер Кройц потирал колени, взгляд прыгал по лицам, точно пытаясь что-то нащупать.